Однажды днем, когда Минна умирала от скуки, раздумывая над светским романом из библиотеки Беллы, она услышала, что к парадному крыльцу подъехала карета. Звук лошадиных подков о булыжники, звон колокольчиков на упряжи и приглушенные голоса донеслись с улицы. Минна выглянула в окно и увидела Зигмунда, выходящего из кареты с саквояжем в руке. Он помедлил мгновение, проверяя номер дома. Послеполуденное сияние осветило его профиль, когда он, сняв шляпу, пригладил волосы и направился к двери.
Минна смотрела на него, и сердце ее падало в пропасть. Она хотела бежать в спальню за вещами, но было слишком поздно. Со смешанным чувством страха и неописуемой радости Минна открыла дверь.
– Не старайся выглядеть разочарованной, – произнес Зигмунд, наклонившись, чтобы поцеловать ее в щеку.
– Разочарованной? Я потрясена, – смутилась она. – Что ты здесь делаешь?
– Веселое местечко…. – сказал он, игнорируя ее неловкость и осматривая затхлую гостиную.
Едкий дух древних ковров и увядших цветов был непереносим.
– Мы еще в трауре.
– Нетрудно заметить, – промолвил Зигмунд и подошел к ней, отказываясь соблюдать дистанцию.
Минну поразило, что внешне он ничуть не изменился: аккуратен, начищенные башмаки, крахмальная рубашка. И уверенность, что ему рады. Она и глазом не успела моргнуть, как он зажал ее в углу и поцеловал в шею.
– Тебе не следовало появляться, – заметила Минна.
– Но разве ты не рада, что я здесь? – ответил он с самодовольной улыбкой, ничуть не обеспокоенный ее холодным приемом.
– Ты мог бы написать мне, сообщить…
– Я писал. Я ведь сказал определенно, что приеду.
Минна встретила его взгляд и осознала, что чувства ее не изменились. Она хотела, чтобы Зигмунд остался, и хотела, чтобы ушел.
– Давай прогуляемся, Минна. Пойдем в кафе и поговорим.
– Сейчас не самое лучшее время…
– Так что ты предлагаешь? Я пересек полстраны, чтобы увидеть тебя. Мы можем встретиться в другое время или выпить кофе немедленно.
Зигмунд взял ее за руку, и они стояли, не говоря ни слова.
– Только кофе, – произнесла она, высвободив руку из его ладони и стараясь сохранить самообладание.
Минна оставила Зигмунда в прихожей, набросила пальто, взяла шляпку и быстро взбежала к себе в комнату, умылась и наскоро причесалась. Потом, не боясь быть замеченной, вышла с ним на свежий холодный воздух. Они двигались по улице по направлению к реке, и Зигмунд мягко положил руку ей на поясницу, помогая пробиться сквозь толпу уличных разносчиков. Минна глубоко вздохнула, когда они входили в таверну, и последовала за ним к столу с видом на реку. Они сели, и он заказал бутылку вина и фрукты, сыр и хлеб.
Далее последовала учтивая беседа, обмен новостями. Минна с недомолвками описала смерть Беллы, долгий период траура, уход Луизы из реальности. Фрейд сострадательно кивал, но не забывал наполнять бокалы и рассказывал о непрекращающемся противодействии коллегии психиатров в Вене и о своем негодовании из-за их отказа помочь в его исследованиях.
Минна смотрела на него, временами не видя, словно ее затягивал водоворот звуков. Она пила, не останавливаясь, но губы запеклись, во рту пересохло из-за нервного напряжения.
– Итак, моя дорогая, Франкфурт еще не стоит тебе комом в горле?
– Я не буду работать у Касселей, у меня есть несколько предложений….
– В качестве кого?
– Как получится, может, займусь чем-то новым, без проживания.
– Например?
– Секретарша, или в школе, или… можно продавать шляпы.
– Продавщица? – засмеялся Зигмунд, не совсем уверенный, шутит она или серьезно. – Чушь. Это неприлично.
– Ты не из тех, кто может судить о приличиях. Почему бы мне не торговать женскими шляпками? Красивыми. Из Парижа. По последней моде. Ну, те – с ленточками, перьями и дохлыми бабочками.
Он скептически смотрел не нее, а она продолжила:
– Шляпы делают женщин счастливыми. Я никогда не видела несчастной женщины, выходящей из магазина, где торгуют шляпами. Чего не скажешь о твоих пациентах.
– Милая моя, наверное, пребывание в одной комнате с трупом отразилось на твоей способности мыслить.
Фрейд откинулся на спинку стула, зажег сигару и принялся размышлять над ситуацией. Он и раньше так смотрел. Такой взгляд бывает у человека, собирающегося задать вопрос, который давно волнует его. «Пусть выложит карты», – подумала Минна.
– Ты когда-нибудь бывала в Малойе в это время года? – вдруг спросил Зигмунд.
– В Малойе?
– Это курорт в Швейцарии. В Альпах. Поедем вместе?
– Я не могу.
– Всего на несколько дней. Я же не прошу большего.
– О, да, дорогой, просишь, – сказала она, глядя на него поверх ободка на винном бокале.
Минна неуклюже потянулась за сумочкой. Его предложение вскружило голову и сделало ее беззащитной. Она сразу должна была понять, что он все спланировал. Теперь-то это было совершенно очевидно. Минна посмотрела ему в лицо и отвернулась.
– Как мне теперь жить с самой собой? – тихо промолвила она. – Со своей виной… О господи, Зигмунд!
– Ни мораль, ни Бог здесь ни при чем…
– Я слышала лекцию, – прервала Минна, – вина – не что иное, как наказание, добровольно возложенное на себя под давлением цивилизации. Не это ли ты говорил? Ты можешь оправдать все?
– Сексуальные потребности – часть наших прав, и никто не сумеет выжить, не удовлетворяя их, – ответил Зигмунд, вынув сигару изо рта.
– То есть это всего лишь философский или академический вопрос?
– Если тебе угодно. Это истина. Комплекс вины навязан обществом с целью предотвратить любовь к тем, кого любить не следует. Скажи честно, разве ты не хочешь быть со мной?
– Это не имеет никого значения.
– Поедем со мной. Ты знаешь, как цветок нигрителлы пахнет в завершении своего цветения? Его аромат крепок и сладок, и склоны гор усыпаны ими. Безумно пурпурными и багровыми.
Минна нервно копалась в сумке, оттягивая время.
– Зажги мне сигарету, – попросила она.
Зигмунд достал спички из кармана и помог ей прикурить. Когда Минна затягивалась, он заметил, что у нее дрожат руки. Она откинулась на спинку стула и с силой выдохнула струю дыма. Зигмунд потянулся через стол, ласково убрал прядь волос с ее лица и нежно погладил по щеке. Ощутив его пальцы, Минна оттолкнула руку.
– Я постоянно думаю о тебе, – сказал он, – о том, как мы…
– Только не надо романтики! Это же не ты. И я не желаю слышать о цветах и холмах. Прекрати.
– Хорошо.
Он махнул рукой официанту, попросив принести чек, подобно дельцу, принявшему окончательное решение.
– Допивай. Ты едешь со мной.
– Не знаю, просто не знаю, – пробормотала Минна, ерзая на стуле.
Он сжал ее руку.
– В стоицизме есть свои преимущества, но он никогда не был привлекательным.
– Нечего умничать, – усмехнулась она, – у меня не осталось сил для шуток.
– Я не буду шутить. – Зигмунд подвинулся поближе.
– И сдаваться ты не собираешься.
– Нет.
– Даже если я сейчас встану и уйду?
– Даже если встанешь и уйдешь.
– И я не смогу сопротивляться тебе.
– Бедная Минна, – улыбнулся Зигмунд.
Она поняла его. Это всепоглощающее чувство, всегда охватывающее ее рядом с ним, возобладало над ней, и не было иного пути, чем тот, на который она сейчас решалась вступить. Вернувшись в дом Касселей, Минна собрала вещи, положила письма и книги в саквояж и отогнала прочь все воспоминания о восковых, морщинистых личностях, сидящих в гостиной. Последняя мысль, пришедшая ей в голову на станции, когда они встретились с Зигмундом, была строчка из Сенеки: «Пусть порок бежит, ибо каждый виновный сам себе палач». Она поедет с ним.
