Однако неприятности с полицией в 1853 году, когда они были обвинены в аморальности, вынудили их изменить первоначальный замысел. Но он останется на ящике письменного стола. И лишь после смерти Жюля его брат снова достанет эти заметки. «Этим утром [24 февраля 1871 года] меня грызло желание написать «Девицу Элизу». Окончить роман мы должны были вместе с ним…» Однако начальное видение изменилось. Теперь он нашел живописный эквивалент тому, что он хотел сделать: «Нарисовать в моем романе проституцию, мрачное величие, которое придали ей карандаши Ропа и Ги».
Впервые Гонкур встретил Константана Ги у Гаварни в 1853 году. Сразу же этот старый разбойник с седыми усами, который побывал везде и на всех широтах оставил свое семя, очаровал братьев, оставив у них очень живое впечатление о себе. Он рассказывал им о редакциях газет, в которых он помещал свои рисунки, а также меблированных комнатах Лондона, об окопах Севастополя, куда он был отправлен в качестве военного корреспондента, о девицах, вшах, лечении ртутью, разбойничьих притонах, борделях, водящихся там подонках, потерянных людях без имени и денег, словом, обо всех тех местах, вещах и людях, которые были неизвестны этим двум аристократам-литераторам и которые они никогда не изображали в своих романах. Из лондонских ночей он привез рисунки и акварели, которыми наслаждались Бодлер и Теофиль Готье. «Константан Ги превосходно изображал продажных нимф Пикадилли-салона и Арджейлрум с их сумасшедшими туалетами и провоцирующей развязностью и не боялся даже в пустынных lanes при свете луны или дрожащего газового рожка набрасывать силуэт одного из тех призраков удовольствия, которые бродили по лондонским тротуарам. После смерти брата Гонкур обновил свое видение ненаписанного романа благодаря его рисункам солдатских шлюх. Об изображенных на этих рисунках девушках Бодлер писал: «Угнетенные в отчаянных позах скуки, в томности маленького кафе, курящие сигареты, чтобы убить время со смирением, достойным восточного фатализма; выставляющие себя напоказ, развалившись на канапе, с юбками, округленными спереди и сзади двойным веером, или удерживающее равновесие на табуретках и стульях. Тяжелые, подавленные, отупевшие, экстравагантные, с глазами, лакированными от водки, и лбами, выпуклыми от упрямства. (…) В туманном и позолоченном хаосе действуют и судорожно сжимаются мрачные нимфы и живые куклы, чьи детские глаза испускают жалкий свет». Эту ясность и белизну ягодиц и юбок (белых пятен на бумаге, которые Ги сохранил с совершенным искусством) Гонкур, без особого успеха, пытался передать в слове. Ибо этот эллиптический рисунок, легкий, изящный, всегда превосходил возможности тяжеловесного литературного таланта Эдмона, так как даже в глубине прокуренных притонов Ги умел, по словам Монтескье, воспроизвести на свет «подозрительную Венеру в линонбатисте и пене органди».
Нет ничего проще, скажет Александр Дюма-сын, чем быть любимым девственницей. «Быть любимым чистой молодой девушкой, открыть ей впервые чудесную тайну любви, конечно, большое блаженство, но это самая пустая вещь на свете. (…) Но быть искренне любимым куртизанкой — это более трудная победа. У них тело иссушило душу, похоть сожгла сердце, разврат сделал чувства непроницаемыми. Они уже давно знают те слова, которые им говорят, им знакомы те средства, которые употребляют; даже любовь, которую они внушают, они раньше продавали».
В высшей степени правдоподобная история любви дебютирующего писателя и известной куртизанки по имени Мари Дюплесси началась в один из сентябрьских вечеров 1844 года.
В этот день сын Александра Дюма отправился нанести визит своему прославленному отцу в его сен-жерменский дом. По дороге он повстречал одного молодого мошенника, пока еще очень симпатичного сына комедиантки Дежазе, который унаследовал от своей матери пикантную красоту и входной билет во все ложи и за все кулисы всех без исключения парижских театров. Там, среди очаровательных актрис, он вел развязную жизнь, что доставляет столько удовольствия, когда тебе только двадцать пять и когда у тебя в карманах полно золота.
Дюма-сын был немного моложе и немного беднее. Достигнув возраста двадцати пяти лет, он так и не написал ничего заметного и временно довольствовался тем, что был сыном своего отца. Одетый, словно денди, он совмещал в себе атлетическую фигуру, свойственную всему семейству Дюма, с легкостью манер, которые восхищали его отца, писавшего, что у сына было «самое безумное, самое увлекающее, самое одержимое красноречие, которое мне только приходилось видеть у молодых людей».
