Умиротворенный, он, наконец, сможет сделать девицу из борделя «Соломенный башмачок» героиней своего романа «В дороге», в котором она была выведена под именем Флоранс: «Он презирал ее, даже ненавидел, но безумие ее обманов сводило его с ума; он покидал ее, когда он и она испытывали отвращение друг к другу, он клялся никогда не возвращаться туда и все же возвращался, поскольку знал, что после нее все женщины будут для него пресными. Он вспоминал женщин более изысканной разновидности, превосходивших Флоранс, женщин страстных и жаждущих всего, но по сравнению с ней, чья почва предназначалась для самого постыдного, они на вкус имели бедный букет и пресный аромат. Чем больше он думал об этом, тем больше он признавался себе, что ни одна из них не могла приготовить таких же восхитительных гнусностей и угостить такими же ужасными блюдами».
О тех же «блюдах» идет речь и в культовом для символистов романе «Наоборот»:
«…Одно чувство — к женщине — еще могло бы удержать его в этом ничтожном и назойливом мире, но даже и оно истерлось… Когда он водил дружбу со знатью, то посещал застолья, где пьяные красотки за десертом расстегивают блузки и падают головой на стол; бегал и за кулисы, занимался актерками и певичками — в этих вкупе с женской дурью давало о себе знать непомерное актерское тщеславие; содержал кокоток, уже известных, способствовал обогащению агентств, предлагавших за плату сомнительные утехи; наконец, однообразие роскоши и ласк ему приелось, опротивело, и он кинулся в трущобы, на дно, надеясь насытиться по контрасту, оживить чувства возбуждающей дерзостью нищеты.
Но чтобы он ни предпринимал, невыносимая скука одолевала его. Он впал в неистовство, отдался пагубным ласкам самых изощренных искусниц. Но тут не выдержало здоровье, сдали нервы…»
«Меня достаточно охотно обвиняют в том, что я восхваляю проституцию, — пишет Луи Арагон. — И не обходится без того, чтобы не подозревали, что где-то втайне я занимаюсь любовью. Что, разве не необходимо, чтобы я испытывал по отношению к этой страсти неудержимое влечение и огромное уважение и чтобы я про себя не считал ее единственной, так что никакое отвращение не могло оттолкнуть меня от самых простых и менее всего достойных алтарей? Не является ли отрицанием природы этой страсти то, что ее считают несовместимой с этим падением, с тем абсолютным отрицанием приключения, которое тем не менее остается моим собственным приключением, приключением человека, который бросается в воду, отказываясь от всякого маскарада, который обладает пикантным вкусом для того, кто его действительно любит? Разве ваши связи, ваши приключения, столь глупые, столь банальные, течение которых вы и не думаете прерывать даже тогда, когда в вашем беспокойстве не осталось и следа головокружения, разве эти несчастные средства с их добродетельными глупостями, стыдливостью и извечным характером есть что-то другое, чем то, что я нахожу в борделе, когда, проведя добрую половину дня на улице и ощущая все более возрастающее беспокойство, я наконец толкаю дверь моей свободы? Пусть счастливые люди первыми бросят в меня камень; им нет нужды в той атмосфере, где я ощущаю себя более молодым посреди потрясений, которые без конца выталкивали из моей жизни людей, с воспоминанием о старых привязанностях, которые все еще имеют власть над моим сердцем. Но благодаря чему человек, гордящийся привычкой к одному телу, может посчитать удовольствие, которое я нахожу здесь время от времени, когда, например, я в течение нескольких дней прибываю в безденежье, а после получения денег нечто вроде простонародного чувства бросает меня к девочкам, — благодаря чему он принимает это удовольствие за мастурбацию? Если что-то и является мастурбацией, так это семья».
Кто осмелится сказать, что он неправ?
Остережемся от суждений. Это очень сложная тема. Кто посмеет назначить границы для любовной дрожи, сферы для ласки и место для сладострастия? «Следует ли говорить об этом во славу или же во стыд человечеству? — спрашивает Барби д’Арвелли, который и сам был большим грешником. — В том, что называют желанием, возможно, с излишним презрением, есть бездны, настолько же глубокие, как и в любви».
Существовала мода на Восток. Она началась во Франции с египетской кампанией Бонапарта и усилила интерес к путешествиям на Средний Восток. Свобода нравов, которая там царила, сразу же околдовывала, а потому сначала Египет, а затем Магриб стали любимыми местами для путешествий, куда отправлялись как гетеросексуалы, так. и гомосексуалисты.
У Луи Арагона тоже была своя Кучук-Ханем. Правда, только в воображении, и звали ее — «Демоническая Мария»:
