На Салоне 1861 года Жером выставил два полотна: «Сократ, пришедший за Алкивиадом к Аспазии», на котором изображен афинский бордель, и более скандальное полотно «Фринея перед Ареопагом». Последнее полотно изображало кульминационный момент достаточно известной истории защиты афинской куртизанки Фринеи (которая вдохновляла Праксителя), обвиненной в кощунстве, ее адвокатом Гипереидом, который, сорвав с нее одежду, обратился к суду с вопросом, может ли такая красивая женщина быть виновной. Этот анекдот лишь послужил поводом для изображения обнаженной женщины, тонкой и изящной, спрятавшей лицо перед ассамблеей стариков, одетых в красные туники. Жест Гипереида был настолько грубым, что создавалось впечатление, будто на картине изображено изнасилование. Дега в этом полотне усмотрит порнографию: «Что можно сказать о художнике, который изобразил Фринею пристыженной перед ареопагом и прячущей свое лицо? Фринея не прятала своего лица. Она не могла этого сделать, так как ее обнажение стало причиной ее славы. Жером этого не понял и сделал из сцены порнографическую картину». Как бы там ни было, она снискала значительный успех, в частности, с нее было выполнено множество фотокопий, продававшихся по низкой цене, которыми Адольф Гупиль, торговец картинами и тесть Жерома, заполонил всю Европу и Соединенные Штаты Америки. Кроме того, на рынке появился и скульптурный вариант Фринеи, выполненный Фальгьером и размноженный в бронзе, мраморе и даже слоновой кости.
Перед лицом такого успеха Жером быстро сделал из ателье своего рода фабрику по выпуску полотен небольшого размера, выполненных в несколько небрежной манере, в которых нельзя было не заметить шаблонности и руки сдельно оплачиваемых «негров». Тема купающейся женщины была заезжена до тошноты.
Впоследствии появятся и подражатели, такие, например, как Деба-Понсан и Лекомт дю Нуи. Однако самое исключительное полотно, развивающее восточную тематику, будет выставлено на Салоне 1891 года Рошгроссом под названием «Последний день Вавилона». Эта картина, изображавшая нагромождение обнаженных тел и бородатых (на манер Третьей республики) господ, будучи синтезом всех «выделений» ориентализма, представляла собой подходящее прикрытие для изображения безумных ночей, которые тогда проходили на улице Шабанэ, под видом сцены из истории. Являясь наследником «Сарданапала» Делакруа и «Саламбо» Флобера, эта великолепная мазня стала апофеозом бордельной темы в живописи.
Говоря, что Дега лишь смотрел, как его балерины танцевали, тогда как Пикассо сам отплясывал с ними, Элия Фор замечательно выразил животную сторону художника, который, кстати говоря, никогда не отказывался от того, чтобы потанцевать с чужими танцовщицами.
«Мы, испанцы, — это месса утром, коррида после полудня и бордель поздно вечером», — любил говорить Пикассо. Случайно ли, что проститутки сыграли значительную роль в возникновении голубого периода, и случайно ли, что именно благодаря их портретам Пикассо вошел в живопись XX века?
Он лишился девственности, тогда ему было четырнадцать лет, в борделе Барри Чино в Барселоне, куда его привел друг Палларес, который был на семь лет старше. Согласно легенде, он оплачивал услуги девочек, украшая стены заведения. Скорее всего, это неправда, однако он сохранит яркое воспоминание об этой платной инициации. Укрепилось ли из-за этого его женоненавистничество? Многие верят в это, ссылаясь при этом на его нахальство и наглость в отношениях со своими любовницами, которые нередко были шлюхами.
Так и длилась его жизнь в Барселоне, будучи разделенной между мастерской и вечеринками, которые начинались в кафе, а заканчивались в борделе в компании его друзей, среди которых был Газажемас, всегда плативший, но никогда не пользовавшийся: несколько лет спустя он покончит с собой, оставив Пикассо безутешным. В Париже, куда он приехал в день, когда ему исполнилось девятнадцать, Пикассо постоянно ошивается но местам, где торгуют удовольствиями, и рисует картины в духе Ту луз-Лотрека, изображающие шлюх и сцены праздников, которые хорошо продаются. Там он встречает Боттини, художника с Монмартра, который специализировался на портретах молодых проституток, которых Жан Лоррен описывал как «маленьких зловредных и больных животных (…), маленьких чашечек цветов с душком, оплаканных Жаном де Тинаном и прославленных Морисом Барресом». Смешивая гуашь и акварель с виноградной водкой из кафе и с йодной настойкой, используя в качестве основы мятую бумагу, он разработал развязную манеру, которая покорила Пикассо, всегда безумно заинтересованного в живописной кухне. Именно у него он позаимствовал этих синеватых проституток в огромных шляпах, выделяющихся на матовом и темном фоне.
