— Это, конечно, жертва — хотелось долететь с красивой девушкой, но спасибо! Мы не собирались вместе лет пять, — обратился я к красавице.
Девушка смущенно улыбнулась и поднялась, Саша Колбанов пошел проводить ее до своего места.
— Смотрите-ка, все такой же джентльмен, — бросил Виктор Иваныч. — Как он в Моздоке поварихе: «Садитесь, Надежда, поужинайте с нами». Стул ей отодвинул, вино подливал.
— Да, он тогда сказал: «Женщина должна чувствовать себя женщиной, даже если она повариха с мозолями на руках, а вокруг война», — сказал я.
Стюардесса принесла коньяк.
— Ну, Саня, за встречу.
Мы все чокнулись. С Сашей, Геной, Серегой и Виктором Иванычем через проход.
— Саня, так зачем ты в Грозный? — спросил я.
— Я не в Грозный, я дальше.
— Куда?
— Под Гудермес.
— Зачем?
— Найти хочу одну семью.
— Ту, что у себя Абу-Умара прятала что ли? — пошутил я. — Вот хитрецы оказались, будь они неладны.
— Да уж. Чен тогда нам операцию спас. Помнишь Чена?
— Знаменитый был пёс. Сколько он служил, лет пятнадцать?
— Ровно пятнадцать, сотня задержаний. Ты был, когда его на пенсию провожали?
— Неа. Провожали? Водки что ли дали старику?
— Да, устроили ему в отделении проводы. Водки дали. Старый он уже был, зубы у старика крошились. Водку лизнул один раз и зафыркал.
Я посмотрел на Сашу. Глаза по-прежнему улыбались, но погрустнели.
Чен, немецкая овчарка, прошёл обе чеченские — с 1994 по 2001. И умер — как только вышел на пенсию.
— Саша, а всё-таки — ты зачем в Чечню? — спросил вдруг Гена Соколов через проход.
— Хочу найти одного опера. Руслан его зовут. Он в 96-м нас с ребятами спрятал у себя дома.
Я уже знал эту историю.
— Что за опер? Расскажешь, как долетим? Тут неудобно, — сказал Гена, оглядываясь по сторонам.
— Ребята, я в Грозном не планировал останавливаться.
— Саня, ну выпьешь с нами, потом поедешь. Мы не виделись сколько лет? Не тут же, в самом деле, — продолжал уговаривать Генка.
— Хорошо, — сказал Колбанов. — Только ненадолго.
— Я не знаю даже, жив тот опер или нет, — вдруг сказал мне Саня. — Столько лет прошло, а он мне снится постоянно. Двадцать лет собирался полететь.
Зал прилёта был роскошен. По сравнению с тем, куда мы прилетали раньше… хотя сравнивать было невозможно. Торшина не было.
Я уже забеспокоился, когда увидел его — бегущего с другого конца.
— О, Юрий Николаевич бежит. Гранаты в руке не хватает, — откомментировал Колбанов.
Мы заулыбались. Юра без оружия и в самом деле выглядел непривычно.
— Что? — воскликнул он, подбегая к нам. — Какого хрена! Витя! Саня! Серега! Лёху с Генкой я ждал, а вы откуда?!
Мы все по очереди обнялись с Юрой.
— Саню в самолете встретили, с Серегой в пробке столкнулся, он меня подрезал, гад, а Виктора Ивановича в последний момент с дачи выцепили, — ответил я.
— Во чудеса! Ну поехали, по дороге все расскажете! — сказал Николаевич. — Машина ждет.
Мы вышли из аэропорта, нас ждал большой черный микроавтобус.
— Хорошо хоть большую машину взял. В легковушку мы бы не поместились, — сказал довольный Николаевич. — Ну мужики, как я рад вас всех видеть тут. Сейчас покажу вам, как здесь всё поменялось.
Мы с Генкой были в Чечне несколько лет назад, а вот Виктор Иванович, Саня и Серега — впервые после войны. Ехали с открытыми ртами, не узнавали ничего. Мы привыкли видеть вокруг разрушенные панельки, месить грязь и перемещаться на раздолбанных уазиках.
— С ума сойти, дороги какие построили. Это не то, что мы ездили на «таблетках» — за день колеса в ноль, — сказал Колбанов.
— Помню, ехал я один по Джалкинке, — сказал Милицкий, — и колесо пробил, так с перепугу сам его заменил минут за пять. А давайте туда сгоняем, мужики?
— Сейчас приедем, сядем, все обсудим, — предложил Торшин.
— А куда мы вообще едем? — осведомился Блинов.
— В ресторан, в Грозный-Сити. Тут район небоскребов построили, хочу вам Грозный с тридцать второго этажа показать, — объяснил Торшин.
— По таким дорогам ты, Юра, поди на моцике гоняешь? — спросил я.
— Спрашиваешь! А ты завязал? Подарил бы мне своего коня тогда.
— Лёх, а почему завязал? — заинтересовался Колба-нов.
Я рассказал, как вместе с Генкой мы ездили в Оптину Пустынь к старцу Илию. И попросили у него благословения на езду на мотоцикле. Старец, однако, не благословил — и даже рассказы о московских пробках и обещания не гонять на него не подействовали. Через пару недель после поездки к старцу меня подрезал джип, пришлось на скорости выскочить на высокий бордюр, я чудом удержался на мотоцикле. На голени так и остался чёрный след от удара. Я воспринял это как знак. Больше не садился.
— Кому что предначертано — то и сбудется, — заметил Торшин. — Я вот как гонял, так и буду гонять.
Мы въехали в город.
Сильно жарило солнце, стояли дома и скверы — как по линейке. Мы пронеслись мимо мечети, совсем новенькой, красивой, как новогодняя ёлка.
— Я ничего не узнаю. Где мы? — спросил Колбанов.
— Проспект Ленина, — усмехнулся Торшин.
— Проспект Кадырова, — прочитал Виктор Иванович табличку. — Ленина свергли.
