Камеры для людей располагаются в цокольном этаже дома, и я боюсь подниматься наверх, (не хочу, чтобы мне показывали и дразнили тем, чего меня лишили – обычной жизни, свободы, знания и спокойствия, что твоя жизнь не оборвется так скоро), но желание увидеть Эрика сильнее. Оно управляет мной, и я на автомате снимаю белую длинную рубашку, надеваю платье и смотрю в зеркало, что расположено на дверце маленького шкафа.
Я распускаю небрежный низкий хвостик, из которого торчат тусклые темно-русые локоны, и мне кажется, что становится еще хуже. Бледно-розовый цвет платья выглядит ярким по сравнению с моей бледной кожей.
Я выключаю песню, – третью в списке под названием «Это время», – и аккуратно закрываю журнал. Кладу его и плеер на маленький светлый прикроватный комод и выхожу. Пару минут назад мне было плохо, а сейчас – еще хуже. Лишь надежда увидеть Эрика дает мне сил.
Я выхожу из камеры, это ощущается странно и непревычно. Только возле моей камеры в двух шага стоит охранник.
Чарли, – так зовут охранника, что принес платье, – молча ведет меня по темному коридору. Две недели прошло с подписания договора, все эти дни я просидела одна и перекидывалась парой слов лишь с Чарли, когда тот приносил еду.
Время, что мы идем, кажется мне вечностью. Запутанный коридор со множеством поворотов и тупиков. На стенах и дверях нет никаких обозначений, и можно легко потеряться. Не знаю, как это делает Чарли, наверное, время и опыт помогают ему. Почти во всех камерах тихо, в некоторых кто-то слушает музыку, кто-то читает вслух. Я очень плохо помню, как меня вели сюда, вообще вся та неделя во время подписания договора как в тумане. Едком ядовитом тумане, который я вдыхала полной грудью, как выброшенная на сушу рыба. Которую поймали, и прокололи рот, снимая с крючка. А потом бросили на грязную землю ждать, когда ее огреют по голове и выпотрошат.
От этого сравнения меня передергивает, и я пытаюсь отогнать ужасные мысли.
Я считаю двери по бокам от меня, бесшумно шевеля губами.
Тут из-за поворота нам навстречу выходит долговязый парень. Я от неожиданности вздрагиваю. Потом поднимаю взгляд на его лицо, расслабленное и осунувшееся. Но больше всего меня настораживают его глаза – пустые, остекленевшие. Взгляд в никуда. Он очень медленно, еле волоча ноги, проходит мимо нас, даже как будто бы не заметив. У меня пробегает холодок по плечам и спине. Что с ним? Почему он так плачевно выглядит? Чарли никак это не комментирует, а я не спрашиваю. В принципе а как еще должен выглядеть человек, приговоренный к смерти?
Наконец мы выходим к лестнице. Поднимаемся по ней и оказываемся возле двери, отличающейся от всех других. Чарли долго возится, перебирая многочисленные ключи в связке, а моё сердце начинает биться еще чаще. Мерзкий звук бьющихся друг о друга ключей больно отдаёт в уши. Охранник сначала берет один ключ, немного потертый, прокручивает его в одном замке, а потом переходит к другому. Я замечаю всего пять замков. Осторожность и безопасность превыше всего, чтобы никто не смог сбежать.
Наконец пятый замок открыт, и Чарли толкает толстую дверь, пропускает меня вперед, а когда я переступаю порог, выходит сам и запирает дверь на все замки. Я думаю о тех, кто остался там, за массивной преградой между ними и свободой, между ними и жизнью. О тех людях, что были бы несказанно рады очутиться на моем месте. Мне сейчас сбежать намного легче, хоть и тоже очень сложно. Даже если я выйду из этого дома, то куда пойду? Просто некуда. Дома меня сразу найдут, а скрыться в городе будет нереально, по крайней мере на долгое время. Как только Филлипсоны узнают о пропаже (а произойдет это очень скоро), специальное подразделение по отлову беглых согласившихся на умерщвление, сразу начнет меня искать. Если верить новостям и статьям в газетах, на это у них уходит от двадцати минут до трех суток.
Нет, не нужно даже думать об этом. Какой еще побег? У меня нет шансов и нет надежды. Черт! Я же не хотела подниматься, так и знала, что подобные мысли полезут в голову, когда внешний мир обычных людей окажется так близко. Когда прямо перед носом покрутят тем, чего ты так желаешь, и снова отберут.
В гостиной дома светло и тепло, но у меня снова пробегает холодок по спине.
– Кейтлин! Как я рада тебя видеть! – Миссис Филлипсон появляется из неоткуда и касается моего плеча. – Тебе подошло платье, да? Ты в нем такая красивая.
От наигранно добрых слов не становится приятно или хорошо. Я чувствую себя еще хуже. Как эта женщина умудряется говорить такие слова и при этом оставаться такой холодной и далекой?
– Спасибо, – почти шепчу и, прокашлявшись, добавляю: – Подошло.
Кажется, говорить разучилась.
– Ну, пойдем в столовую. Ты голодна? Я приготовила очень вкусную пасту. Ты любишь пасту? – сыплет вопросами миссис Филлипсон, пока ведет меня в столовую.
Быстро киваю, едва сдерживая слезы. Домашняя атмосфера напоминает о прошлой жизни вместе с мамой и младшим братом. Я кусаю себя с внутренней стороны щеки и пытаюсь перевести мысли в другое русло.
