Думается мне, что мы, люди пожилые, так полностью никогда и не привыкнем к новому состоянию: ведь когда мы родились, об амфибиях — в новом смысле слова, конечно, — никто и слыхом не слыхивал. Лично я часто ловлю себя на том, что беспокоюсь о вещах, ставших теперь совершенно бесполезными и ненужными.
Я, к примеру, как ни стараюсь, не могу забыть о своем деле — вернее, о том, что когда-то было моим делом. Да как же тут забудешь — я на эту штуковину ухлопал тридцать лет жизни, построил ее, можно сказать, с нуля, а теперь оборудование ржавеет и зарастает грязью. И пусть я тысячу раз знаю, что думать о моем бывшем деле глупо, я все равно время от времени беру из хранилища тело и возвращаюсь в родной город, чтобы почистить и смазать это беспризорное оборудование.
Но все мои хлопоты о бывшем деле просто смехотворная чепуха в сравнении с тем, как моя жена Мадж печется о нашем бывшем доме. Ведь те тридцать лет, которые я посвятил своему делу, она целиком отдала этому дому. И что же? Только у нас хватило сил и средств превратить наше жилье в уютное гнездышко, украсить его как следует, как тут же все наши знакомые превратились в амфибий. И теперь Мадж примерно раз в месяц берет из хранилища тело и наводит в доме полный порядок, хотя пользы от него разве что мышам и термитам — небось в холодные дни спасаются в нем от воспаления легких.
Каждый раз, когда приходит моя очередь входить в тело и заступать на дежурство по местному хранилищу, я снова и снова убеждаюсь, насколько женщине труднее быть амфибией. Мадж берет тело намного чаще, чем я, и то же самое можно сказать о всех амфибиях женского пола. Чтобы справиться со спросом, нам приходится держать в хранилищах в три раза больше женских тел, чем мужских. Через какие-то промежутки времени выясняется, что женщина просто не может обойтись без тела ей позарез нужно напялить на него какие-нибудь тряпки и посмотреть на себя в зеркало. Мне кажется, что Мадж, дай ей бог здоровья, не успокоится, пока не перемеряет все тела из всех хранилищ на земле.
Для Мадж, конечно, это великое дело, тут и говорить нечего. И я ее по этому поводу никогда не подначиваю, знаю, какую важную роль амфибийность сыграла для ее личности. Ведь если сказать всю правду, чистую, неприкрытую правду, так старое тело Мадж вряд ли кого могло привести в восторг, оно просто никуда не годилось, а бедняжке, естественно, приходилось повсюду таскать его за собой — ясно, что в старые времена она часто из-за этого расстраивалась.
Но я-то ее все равно любил.
Ну так вот, после того как мы научились переходить в амфибийное состояние, мы построили хранилища и поместили в них освободившиеся тела. И тут, когда хранилища открылись для желающих, Мадж совершенно ошалела. Она сразу же влезла в тело платиновой блондинки, сданное какой-то умопомрачительной красавицей, и я уж думал, что Мадж из него не вытащишь ни за какие коврижки.
Мне же, как и большинству мужчин, в общем-то, наплевать, какое у меня тело. В хранилище ведь были оставлены только крепкие, здоровые, красивые тела, так что одно или другое — разницы никакой. Иногда, когда в память о старых временах мы с Мадж берем тела вместе, я разрешаю выбирать ей тело и для меня, чтобы мы выглядели подходящей парой. Милая Мадж, она всегда выбирает мне тело высокого блондина; Мое старое тело, которое Мадж, по ее заверениям, любила почти треть столетия, имело черноволосую голову, средний рост, а в последние годы и животик. Я все-таки человек, и мне, честно скажу, было неприятно, когда мое тело отказались поместить в хранилище, а взяли и выкинули. Тело было ничего: уютное и вполне приличное. Не скажу, что первый класс, но вполне надежное.
Но самая неприятная история у меня с телом произошла тогда, когда я дал себя одурачить и согласился взять тело, принадлежащее доктору Эллису Коннигсвассеру. Это тело — собственность Общества амфибий-пионеров, и вынимают его только раз в год, когда в день годовщины открытия Коннигсвассера организуется большой парад Пионеров. Я должен гордиться, говорили все, что мне выпала честь войти в тело Коннигсвассера и возглавить парад. Я им поверил, словно последний идиот.
Чтобы я еще раз влез в его тело — нет уж, дудки, больше я на эту удочку не попадусь. Стоит только взглянуть на эту рухлядь, как сразу же становится ясно, почему Коннигсвассер сделал свое открытие о возможности жизни вне тела. Попробуй-ка поживи в таком теле, какое было у него! Внутри — язва, мигрень, артрит, еще черт знает что, а снаружи — лиловый крюк вместо носа, маленькие поросячьи глазки, цвет лица, как у повидавшей виды пароходной трубы. Тем не менее он был и остается милейшим и приятнейшим человеком, но в старые времена, когда все мы были привязаны к нашим телам, этого никто не знал.
