Черный дракон, Хэйлунцзян — так называют китайцы реку Амур. На ее русском берегу, в селе Бывалом, перед и после революции 1917 года селятся представители сразу трех народов — русского, китайского и еврейского. Эта горючая смесь порождает основу для необыкновенных событий. Появляется первый голем Черной реки, которого слепил знаток Каббалы старый Соломон, девочка Сяо Юй становится русалкой, китайские демоны возмездия вэйфанжэнь карают жестоких убийц, таинственный даосский волшебник Лю Бань обучает китайцев боевым искусствам, в селе рождается лекарь, побеждающий саму смерть. Много чего случается на этом малоизвестном континенте, расположенном на берегу Черного дракона. Многое, что вскорости может случиться и с нами.
Андрею Синявскому и Марье Розановой
О девочке этой мне рассказала Бабушка Древесная лягушка. Столько лет прошло, и нет уже ни девочки, ни бабушки, одна лягушка осталась и дела ее скорбные.
Бабушка-лягушка, лягушка-квакушка, лягушка-какашка, лягушка-замарашка — вот как ее кликали в деревне. Ни на одно имя не отзывалась, да никто и не надеялся. Имена такие давали нарочно, чтобы, оборони Будда, не съели за компанию с другими: кто же в своем уме станет есть лягушку-какашку? А Бабушку-лягушку? Ел ты, скажем, лягушку, а съел, выходит, бабушку. Может, конечно, где-то в Поднебесной такие ухари и были, чтобы жареную бабушку съесть, да еще со стороны отца, но только не у нас, на реке Черного дракона.
На самом деле лягушка из бабушки была никакая. Обычная жаба, только огромная и старая до черноты, глаза навыкате, рот — похабной щелью, на скользкой коже пупыри с бородавками, рукой потрогать противно, не то что голыми зубами есть. Жила от всех отдельно, хозяйства никакого не имела, безобразила в глухой ночи, промышляла, чем Бог пошлет. Детей, мужа тоже не завела. И неудивительно — кто на такую польстится? Хотя китайцы, говорят, к красоте женской равнодушны — им лишь бы человек хороший да денег много. Но Бабушка Древесная лягушка ни деньгами, ни красотой не вышла — хоть в речной песок ее сапогом топчи, такая была никудышная.
Когда в первый раз мы с ней встретились на узкой дорожке, лет ей было невесть сколько, глядела исподлобья, пенсионером. Значит, не меньше шестидесяти выходило, ну, или около того — с каких там лет жабы-лягушки выходят на заслуженный отдых?
День, помню, был солнечный, зайчики трепетали на зеленых кленовых листьях, под ветром срывались, падали, обратно запрыгивали. Бабушка-лягушка сидела у Дома на шершавой приступочке за поваленным тыном — зеленая сидела, бурая, бугристая и скользкая — чистая жаба. Торчали из приступочки острые занозы, кололи тонкую кожу, подзуживали, бодрили. Ежилась Бабушка-лягушка, ворочалась, дула зоб, пучила глаза, слизью исходила, семечки беззубой пастью лузгала, а сказать так ничего толком и не сказала — может, не могла или, еще хуже, не хотела.
Но не больно-то и нужно. Я и сам все знал про эту девочку, потому что рос с ней в одном селе, только я — в русской части, а она — среди амазонок.
А насчет присказки про Бабушку-лягушку — это уж так положено во всякой истории. Или бабушка-лягушка, или зайчик-побегайчик, или какой ни то хомяк с печки бряк — так вот оно и повелось испокон веку. А от своего лица историю рассказывать не смей, потому что никакая уже это будет не сказка, а чистая правда. Вот ее, пожалуй, и расскажем.
Село наше, по имени Бывалое, выросло на реке Черного дракона, или, по-русски сказать, на Амуре, прямо из сырого речного песка. Стояло на берегу, на выносе, мировое древо, тысячелетний кедр, отовсюду было его видать. Вокруг него стелились равнины, вздымались белыми шапками горы, тянулись вверх дремучие леса, зеленели в них пихта, клен, кедр корейский, ясень маньчжурский, ильм белокорый, орешник и береза желтая, липа амурская, бархатное дерево да рябина. В лесах этих испокон веку водились тигр-амба, медведь, барс, рысь, красный волк, кабан, дикие козы, изюбри и пятнистые олени, кабарга, соболь и так далее — до мышей-землероек… В Амуре плескались осетр, кета и горбуша, таймень, хариус, корюшка-зубатка, черный и белый амур, гольян разных видов, усатый голавль, красноперый жерех, носатый пескарь, язь, конь-губарь, лещ, сазан, желтощек, амурская щука и рыба-лапша, вьюн, сом, косатка — и огромною тенью, грозным левиафаном проплывала в тяжелых глубинах калуга…
Все тогда было тихо, мирно и счастливо, но не бывает вечного счастья — отчего-то и кому-то занадобился на этой земле человек. И вот однажды ночью погасли, заметенные тьмой синие звезды, раскололась до нутра верхняя бездна, ударила молния прямо в кедр — и разнесла в кровавые щепы.
К утру кровь на щепе застыла, почернела, отразились в ней неподвижные, густые, чистой смолы небеса. Из этой-то щепы, глянцевой, духовитой, длинной и твердой, и явился первый дом, или, правильнее сказать, фанза, или, точнее, ха-баит ха-йехуди. Воздвигнут он был силою Сварога, духов предков и Яхве-Элохим-Адонай, и един был в трех лицах, и годен для любого племени, живущего на земле, под землей и на водных просторах.
Из южного окна дома видно было незаходящее жаркое солнце и древние воды Амура, из северного глядела прохладными звездами вечность, на востоке трепетал нежно-розовый рассвет, а на западе, откуда дымной тенью кралась смерть, не было ни окон, ни дверей — лишь глухая непроходимая стена. Крыша закрывала дом от мирового гнева, фундамент — от демонов, незримо пребывающих, стены — от четырех видов земных тварей.
