Он сидел на ограде, воткнув свой эсток в землю. Руки он сложил на рукояти меча, положив сверху подбородок. Перед ним была братская могила. Под камнем лежало триста мужчин. Единые в жизни – единые в смерти. Женщины, что остановили их, лежали недалеко, но каждая в своей могиле – некоторые получили место авансом. Я узнал его, еще не видя его лица. Узнал, хотя мы с ним никогда не встречались – это было неважно – ведь когда то я был им. Я понял: сын все же пришел к отцу. На могилу. На муниципальном кладбище в Тебро сидел…
– Ади Реннер!
Он ударил мгновенно, даже не глядя – просто распрямился на звук, и в меня полетела земля, захваченная лезвием. Я ушел кувырком, в движении освобождая саблю. Следующий удар я сбил стоя на коленях, затем поднялся и ударил сам. Мы кружили меж могил – я попытался навязать ему ближний бой, но он держал расстояние. Он дрался спокойно и с легкостью необычной для такого оружия. Реннер фехтовал одной рукой, лишь в ударе добавляя вторую. Причем совершенно невозможно было предсказать, в какой руке окажется меч после очередного удара. Я пытался творить бой, но все мои попытки разбивались о его железный прагматизм. Его дыхание оставалось ровным, хотя дрались мы довольно долго. Особых ошибок никто не делал – он раскрошил гипсовый шар на ограде, я срезал ветку над его головой. Я не пытался вывести его из себя разговором – такие бойцы, как правило, были молчаливыми. И я очень удивился, когда он вдруг не закончил атаку и заговорил:
– Может, не будем пугать ребенка? Какой ребенок? – не понял я, но шагнул назад и вправо. И я увидел ее: меж двух могил стояла девчушка, лет восьми, в простой рубахе, волосами цвета спелой пшеницы и васильковыми глазами. Она смотрела на нас удивленно, но совсем без испуга. Я сделал еще полушаг назад и кивнул:
– Согласен.
Реннер положил меч на плечо, я тоже убрал саблю. Потом Ади наклонился и сорвал с могилы цветок, такой же голубой, как и глаза девчушки:
– Держи, – сказал он, протягивая ей цветок, – это тебе. И мы пошли аллеями кладбища, плечо к плечу, как друзья, которые давно знают друг друга. В определенном смысле оно так и было.
В харчевне
В тот год своей резиденцией я выбрал постоялый двор, достаточно большой, чтобы вместить всю мою свиту. Дела я предпочитал обсуждать в харчевне напротив. Харчевня, равно как и постоялый двор, обслуживала только моих людей
– впрочем в гости к нам никто и не набивался. За мной там всегда был стол. Когда мы переступили порог, разговоры понемногу затихли – Ади узнали многие. В ином бы месте его появление вызвало бы переполох, если не панику. Здесь же живая пружина напряглась – и на мгновение мне самому стало страшно. Но я сделал знак – все нормально, продолжаем отдыхать… Пока слуги накрывали на стол, я ломал голову, что мне сказать. Я не понимал, зачем я усадил его за свой стол – мы легко могли бы разойтись на первом перекрестке. Право слово – нашел себе товарища…
– Где ты пропадал?… – наконец спросил я.
– Раны зализывал… Ну да – мог бы и не спрашивать. Мне было бы интересно, кто его приютил, но вместо этого он рассказал о той переправе. Как оказалось, попало в него семь стрел, но серьезными ранениями было только два – в плечо и чуть выше пояса. Еще одна вошла в руку, дальше он пригнулся к крупу лошади, и еще четыре достало его по касательной – довольно кроваво, но, в общем, не смертельно. Он свалился с лошади – к его счастью течение было быстрым и к тому времени, как он сбросил тяжелую куртку, его сильно оттащило вниз.
– Ну что, за встречу? – спросил я, разливая самогон.
– За нее… Он выпил, смахнул стакан с губ и со стуком, поставив его на стол, накрыл рукой. Его рука дрожала. С миски он подцепил вареник и бросил его в рот, прожевал и выплюнул косточки.
– Что мне не нравится в варениках с вишнями, так это косточки, – попытался пошутить я. Ади кивнул и пододвинул миску поближе. Он не столько пил, сколько закусывал – было видно, что он просто голоден. Я позвал слугу и попросил добавки – Ади кивнул в знак благодарности. Где бы он не скрывался, что-то выгнало его в путь, и я сомневался, что это была его первая дорога – просто он проделывал ее в одиночестве не попадаясь никому на глаза, обходя города и деревни… Из дальнего угла донеслось:
– Знаешь, почему кобыла легче берут барьер, чем конь? Ей ничего не мешает… Кавалерийский юмор – ответом был кавалерийский же хохот, более похожий на лошадиное ржание.
– Твои люди, – сказал Ади, даже не спрашивая а утверждая и немного осуждая.