Положа руку на сердце, Станислав мог бы признаться, что в его жизни бывали и похуже времена. В довоенные годы, например, когда Станислав учился в медицинском институте (из которого ушел после третьего курса), чтобы прокормиться, он срисовывал для учебных пособий кисти мертвецов. Кисти были разъяты, для наглядности в вены и артерии нагнеталась разноцветная тушь. Он делал эту работу без содрогания, перед тем десятки раз присутствовал на вскрытиях трупов в анатомичке. А платили за рисунки хорошо. У него выявились куда большие способности к рисунку, нежели к медицине. Но прежде чем поступить в Академию художеств, года два он «убил» еще и на биологию.
Было бы неблагодарным занятием устанавливать в точности профессию Станислава: он умел многое, получил несколько дипломов, мог бы заниматься натуральным хозяйством в деревне, не подкачал бы где–нибудь на лесотехнической станции, среди биологов сошел бы за своего. Его знали как художника–анималиста и тонкого знатока природы. Кажется, он был членом каких–то редакционных советов, входил в состав авторитетных комиссий, давал консультации и заключения в ведомственных издательствах, комментировал спортивные состязания Изредка выпускал альбомы своих рисунков.
В общем Станислав считал себя человеком свободной профессии. Что же касается его взглядов, то о них приходилось судить по тому, как он вел себя в том или ином случае. А вел он себя иногда хорошо, иногда не очень.
Шел двадцатый день пребывания на острове, а то и двадцать первый либо двадцать второй. Все они, конечно, вели дням строгий счет. Они пока даже помнили каждый из этих дней в лицо по особым приметам, казусам…
Выл редкий по красоте вечер. Облачный подбой все больше пронзался нарождающимся месяцем, нежным и светящимся, как ноготь младенца.
Пламень заката соперничал в буйстве с пламенем костра, в котором сыто скворчала крашеная корабельная обшивка, низко гудели тяжелые мачты потерпевших крушение шхун, сердито потрескивали пустотелые бамбуковые палки, шипела, пузырясь пеной и едко дымя, разная гниль.
Витька и Егорчик от этого дыма не могли усидеть на месте, бегали то туда, то сюда, но он доставал их везде. Шеф тоже досадливо щурился, отворачивал голову. Он подпекал на вертеле рыбу — последнего окуня, пойманного сегодня Станиславом. Последнего потому, что ни у кого уже не оставалось булавок для крючьев.
А Станислав сидел на бочонке, почти не шевелясь. Сбоку на этом бочонке он выцарапал гвоздем свое имя. То было его персональное кресло. Трои… Он сам прикатил бочонок из–за рифа и не любил, когда кто–либо на него садился. И правда, ведь каждый мог подыскать себе что–нибудь для сиденья. Каких только штучек здесь море не выбрасывает!
Посмотрев на ритуальные прыжки «этих малахольных», Станислав изрек истину, которую скорее всего только что сформулировал:
— Дым любит того, кто его боится. Это точно доказано. — Он повернулся к шефу. — Ваш судак орли скоро будет готов?
Здесь, у огня, в энергичных поворотах головы, в задорном блеске глаз, в сухих щеках, набухающих от смеха, во всем его облике сквозило что–то наивно–вызывающее — такими, вероятно, были юноши Спарты. Такими подтянутыми, подвижными, жаждущими полусырой рыбы и мяса для острых зубов, жаждущими боя, бега, шумных забав.
Но Станислав жил в двадцатом веке, и его интересы не ограничивались усовершенствованием внешних данных, тренировкой тела… Он упражнял и ум. Он старался быть гармонически развитой личностью и немало в этом преуспел. Правда, он не тянулся душой к трудам философов в строгих переплетах без золота, не забивал себе голову тайнами бытия. Зачем? Так или иначе, все кончается распадом и тлением. Для человека — анатомичкой.
Куда приятнее послушать на досуге Эллингтона. «Ройял–блюзгарден», а?.. Вот это джаз! Это не какая–нибудь там профанация, аритмичная подделка. «Караван», а?.. Нет, это сработано добротно. Здесь об этом и потолковать не с кем. Разве с Витькой по старой памяти, но паренек от него все больше отдаляется. Что, между прочим, и беспокоило Станислава и раздражало.
Почему–то Витьке более подходили теперь житейские установки шефа, его тугодумнье, далеко не блистательные высказывания, далеко не эффектные, если глядеть со стороны, поступки. Но если шеф и отнимал у него Витьку, то отнимал не открыто, не явно, а завоевывал исподволь, грубо говоря, потихоньку «капал на мозги»…
С влиянием шефа невозможно было бороться, потому что в такой борьбе у Станислава всегда оказывались открытыми карты: он мог рассчитывать только на притягательность своей пестрой биографии, на громкость своего имени, на выигрышность своих действий хотя бы здесь, на острове, и в конце концов на личное обаяние.
Черт побери, уж шеф–то наверняка обаянием похвастать не мог. Взять его крупное, тяжелое лицо… Этот чрезмерно высокий лоб, тонкие губы, блеклый цвет кожи, чуть подрумяненной загаром! Ну и физиономия! Зато уж торс… (Станислав смотрел на шефа, как на редкостную модель для скульптора.) Торс атланта, сошедшего с фасада старинного дворца.
