«Деклассированные элементы» не поспешили, однако, привечать его, каждый на нарах занимался чем–то своим: кто–то ел, кто–то пил, кто–то сеточку чинил — вот в таком примерно раз и надолго установленном ритме; правда, один еще слюнявил толстым пальцем колоду карт — карту по карте в отдельности, ¦‑ перебирал их со значением, гадал на себя, на свою судьбу. Видно, ничего ему карты ко времени не подсказали о столь неожиданном, даже зловещем визите рыбинспектора, и он раздраженно отбросил их. Встал, прошелся перед инспектором петух петухом, довольно независимо.
— Брось придуряться. Кто таков будешь?
— Я же сказал, повторять не люблю. Не глухие.
Картежник угрозливо повернул крутую, в морщинах
шею, нащупал глазами притормозившего сзади у двери Ваську Шалимова.
— Навел?
— Сам навелся, — вскинулся Васька, — даже фонариком дорогу мне присветил.
Картежник — видно, он здесь верховодил — отошел к нарам, к дощатому столу.
— Что ж, садись, так и быть. Ночной гость — его жалеть надо, это точно. — И вдруг, меняя интонацию, бросил кому–то через стол: — Ну–ка, Федька, дай ему в зубы, чтобы дым пошел!
Федька, изворотливый типчик лет за тридцать, живо скользнул с нар, встряхнул на ходу пачку «Беломора», ткнул свесившийся мундштук в самые губы инспектору.
Шумейко отвернул голову и вытащил папироску пальцами.
— Немного повежливей, — проворчал он, — не люблю, когда на меня замахиваются хотя бы и шутя…
Ощущение боя, борьбы, напряженности жизни — вот к чему он не то чтобы стремился сознательно, но от чего по крайней мере не старался увильнуть, уйти в сторону; кому–то нужно делать опасную работу, а ему нравилась такая работа, если, конечно, вдобавок она обеспечена надежными тылами, уверенностью в своей правоте. Он считал, что выбрал эту работу не потому, что она сулит некие преимущества, а в силу внутренней потребности, потребности лично конфликтовать с людьми, пытающимися создать свое благополучие нечистыми средствами. Таких он откровенно ненавидел сызмала, и чем дальше старел, тем больше ненавидел.
Подавшись вперед, он рванул на себя грубо сколоченный стол, выдернул с «мясом» вкопанные наглухо березовые ножки. Все, что было на столе (одна лишь коптилка прилепилась выше на полке), шелестя, дребезжа и расплескиваясь, съехало вниз, загрохотало по земляному полу. Браконьеры отшатнулись, когда он, сколько позволял потолок землянки, замахнулся на них.
— У меня сейчас ни флегмоны, ни коросты, ни кровавого поноса, — сказал он со скрытым смыслом и медленно опустил стол на прежнее место, в разрыхленные лунки. — И мне в общем сейчас ничего не страшно. Советую помнить это.
Картежник ошалело на него посмотрел, никак поначалу не выражая своих чувств.
— Садись, — сказал он еще раз, — садись, потолкуем сурьезно. Если Мы здесь мешаем, то можем и уйти. Какой я тебе браконьер или там хищник? Я трудящийся человек, шофер автоколонны, использую свой потом заслуженный отпуск на лоне природы. В кои–то веки раз… Ну, допустим, я даже хочу произвести мелкую комбинацию. Ружьишко, слышь, у меня пришло в ветхость, а хорошего задаром не достать. Вот отвезу в Петропавловск килограммов пятнадцать икры — и будет ружье хоть какое. Только и всего дедов. Больше и даром не надо.
Шумейко сел на чурбак, все так же недвусмысленно сунув руку в карман.
— Слушай, комбинатор, здесь твой номер не пройдет. Много вас таких–то, чтобы каждому по пятнадцать кило икры на рыло. Я тебе здесь сладкой жизни не обещаю, понял?
Теперь уже браконьер озлился.
— А мы у тебя и спрашивать не будем. Хватит нас ужо пужать, — сказал он, — мы ужо пужатые. Знаешь, если будешь горлохватничать, то можно и проучить для острастки… Что, думаешь, такой ты несокрушимый, да, столами жонглируешь, да?..
— Давай, давай, — сказал Шумейко, — интересно говоришь, да и за предупреждение спасибо. — Он прислушался, нет ли какого шороха снаружи, не идет ли Сашка, покамест слабо соображая, как выйти из неопределенного положения, в которое он попал, и выйти с честью, и в то же время припереть это сборище к стенке, добиться улик; потому что улик, кроме одной сеточки, у него не было, их предстояло еще отыскать; угрозы же картежника без свидетелей со стороны инспектора не имели юридического веса, картежник всегда сможет от них отпереться.
И тут вмешался из четырех пришлых, включая Ваську Шалимова, знатока здешних угодий, какой–то дед не дед, но старообрядческого вида мужчина, взял на себя роль миротворца. Хитрый был дед, и из хитрости говорил успокоительные речи, лил бальзам на мозги взбудораженного и, видно, какого–то шального инспектора: кто кого убьет при таком инспекторе, заранее не предугадаешь.
