Наконец–то пошел сухой и ровный подъем на возвышенность, макушка которой терялась в тумане. Это, вероятно, водораздел. Будет легче. За ним начнется спуск — и, черт возьми, тогда опять не миновать ущелий.
Щебнистый склон уходил вверх полого, просто душа подпевала, так легко было подниматься. По обе стороны щебенка уже затравянела, защитилась подобием почвы, и в ней местами зияли почти неприметные дырочки, будто моль землю побила. Шеф заметил мышку. Она часто–часто поводила запавшими боками.
«Наверное, поблизости есть кедрач, — решил шеф. — А то чем же ей здесь питаться? Как вообще попали сюда мыши?»
Он еще подумал: на острове много живности, и тут же отметил с огорчением, что во всяком случае мышь — тварь несъедобная. Он не был ни брезглив, ни привередлив, охотно поедал здесь чаек, тогда как его коллеги позволяли себе эдак пренебрежительно крутить носами. Крутить–то они для вида крутили, а чаек вниманием жаловали: ведь в рационе отряда не было другого мяса.
Шеф по необходимости ел все, что не сулило явного отравления: к тому его давно уже приучила кочевая жизнь геолога. В ней бывало, что приходилось питаться травкой, корешками растений, подозрительно пахнущим мясом…
Не пренебрегал никакой едой и Миша Егорчик. Ему не случалось питаться травкой и тухлой убоиной, но у него от рождения был волчий аппетит. Вероятно, мать плохо кормила грудью — оттого и пошло. Егорчик оказался прорвой в смысле еды: сколько ни дай — все мало. Сейчас, когда отряд перешел на жесткую экономию продуктов, выпуклые пронзительно светлые глаза Егорчика как зажглись голодным огнем, так уже и не потухали.
Шеф остановился, подождал Витьку.
— Упарились?
— Немного есть, — признался тот.
— Сейчас достигнем верхотуры — передохнем, перекусим. — Шеф испытующе на него посмотрел. — У вас какие–то трения со Станиславом. Это почему? До сих пор ваши взаимоотношения меня, правда, не касались, но…
— Никаких трений, — возразил Витька; он был искренен: действительно, никаких трений. Он не припоминает ничего такого… такого, чтобы это могло броситься в глаза кому–то постороннему.
— Ну, допустим, — медленно сказал шеф и почему–то вздохнул. Он чувствовал симпатию к Витьке. Паренек привлекал его, может, и естественным в таком возрасте, но все же для шефа непривычным сочетанием детскости (мечтает найти золото там, где его нет и в помине!) с наивной бескорыстностью.
Скверно вот, что туман. Абсолютно никакой видимости. То ли взошли на макушку, то ли еще нет.
— Где мы сейчас? — спросил Витька.
— Где–то тут, — наугад ткнул пальцем в карту шеф и описал им небрежный круг. — Из–за отсутствия ориентиров не привяжешься к местности. Но неважно, сейчас свалимся вниз, дальше моря в любом случае не уйдем. К сожалению.
Как раз подошел и Станислав.
— Вот сейчас выглянет солнце, — бодро сказал он, — мы сориентируемся по компасу и карте.
Не до смеха, а засмеешься: покажется солнце — тогда и без карты можно обойтись. Островок всего с ладошку.
– ‑ Между прочим, где эта каланча бродит, — неприязненно сказал Витька, — этот Егорчик — тип лишнего человека наших дней?
— Ничего, покричим — отзовется, — успокоил шеф: он и к Егорчику питал ничем не объяснимое расположение.
Но на крики тот не отозвался.
— Он, вероятно, глуховат? — высказал сомнение Витька.
— Вряд ли, — усмехнулся Станислав. — Скорее он феноменально ленив и безответствен. Давайте–ка лучше перекусим здесь в затишке — может, он и объявится.
— Разумно, разумно, — поддержал его шеф, тотчас извлекая из рюкзака воду в термосе. — У кого будут добавления к этому высококалорийному напитку?
— У меня заначка. Белый сухарь, — сказал Станислав, расшнуровывая прозрачный мешочек.
— О, даже белый, — удивился шеф; в принципе он не одобрял эти так называемые единоличные «заначки».
Станислав разделил сухарь на четыре кусочка — и началась скудная трапеза. Шуток слышно не было. Сильно дуло, но здесь, за увесистыми глыбами, очень дельно поставленными какою–то силой на попа, было даже уютно.
— Вот еще кусочек сухаря завалялся, — пробормотал Станислав. — Тут и делить нечего. Разыграем его «на гоп»?
— Не стоит, — сказал шеф. — Сейчас появится Егорчик.
— К сожалению, не исключено. На сухаря он, пожалуй, сработает безотказно, как локатор. — Станислав вытряхнул на ладонь крошки из мешочка и отправил их в рот. — Между прочим, у него в рюкзаке местная курица в тряпочку завернута. Породы тихоокеанская леггорн. Он ее, может, затем и уволок, чтобы ошарашить в одиночку.
— Ох уж эти ваши заначки! — покачал головою шеф. — Поразительные вы крохоборы.
— Разве плохо, — сказал Витька, не желающий быть крохобором, — если кто–то сэкономит на своем желудке, а потом поделится со всеми? У меня тоже где–то кусочек сахара лежит — в тяжелый день попьем чайку.
Шеф мог бы сказать, что все это хорошо, если хорошо кончается, но припрятанный до черного дня запасец можно употребить и втихомолку. Сама по себе природа экономии «за счет живота» (а иногда под шумок и за общий счет). такова, что неизбежно развивает в человеке тягу к скрытничеству, какими благородными побуждениями она ни мотивируется.
