Один за другим к нему потянулись раненые, и белеющая свежими бинтами цепочка двинулась в поселок. Как ни много раненых ушло за лейтенантом, но в ущелье их оставалось еще больше. Поднимаясь по узкой тропе вверх, Ирина смотрела по сторонам и мысленно подсчитывала, сколько потребуется повозок, чтобы быстрее эвакуировать всех и создать нормальные условия на медпункте. Она сейчас даже не вспомнила то, чему учили в институте и что так пространно и обстоятельно писалось в военно-медицинских наставлениях, инструкциях и указаниях. Всеми ее действиями руководила только одна мысль: скорее, как можно скорее отправить раненых отсюда, где так часто рвались снаряды, до предела напрягая нервы измученных ранами и обессилевших людей. Она шла через строй тревожных, болезненных взглядов и от этих взглядов не замечала ни близких взрывов, ни сплошного, отчетливо слышного шквального треска пулеметов, ни воя немецких самолетов почти над головой.
В самом конце ущелья, под двумя растянутыми на кольях плащ-палатками она увидела так хорошо знакомый походный операционный стол и около него одного-единственного человека в белом халате. Он делал что-то с лежавшим на столе раненым, а вокруг него на носилках и прямо на земле лежало еще шестеро раненых.
— Здравствуйте, — шепотом сказала она, подойдя к операционному столу, — я назначена старшим врачом полка.
На нее с надеждой посмотрели большие с красными белками глаза и прозвучал хриплый старческий голос:
— Одну минуточку, только повязку заделаю.
— Как с материалами? — также шепотом спросила Ирина.
— Благополучно пока. Вакцина есть. Да и перевязочного материала только что подвезли. Ну вот, браток, — сказал фельдшер раненому с худым посинелым лицом, — теперь жить будешь до ста лет, никак не меньше.
Пытаясь улыбнуться, раненый скривил запекшиеся губы и, словно совсем здоровый, твердо выговорил:
— Конечно, Аристарх Игнатьевич, у тебя рука легкая, это мы знаем.
Ирина была рада, что военфельдшер Пилипчук оказался именно таким человеком. Подергивая нижней, видимо контуженной, расплющенной губой, он говорил с Ириной так просто и так душевно, словно они много лет прожили вместе и без слов научились понимать друг друга. Он рассказал, что настоящих санитаров всего один, был второй, но утром его ранило, что в помощь командир полка прислал шестерых престарелых солдат, которые работают так старательно, что на них даже грех и голос повысить, что хоть и трудно, а работать можно, лишь бы только фрицы снаряды в овражек не бросали и их авиация не особенно надоедала. Они в нескольких словах договорились о распределении обязанностей. По его совету Ирина тут же написала записку Верловскому, требуя (главное — построже, а то его не прошибешь) немедленно прислать двенадцать повозок под раненых и непрерывно присылать еще и еще. Побежавший с запиской санитар вернулся неожиданно быстро и принес самый радостный ответ: «Высылаю пока один грузовик и три повозки, через полчаса еще будут два грузовика, а через час подгоню не меньше десяти повозок. Желаю успеха. Что нужно — требуйте. Верловский».
— Ну вот, браток, — похлопал санитара по плечу Пилипчук, — ты у нас будешь главный эвакуатор. Дело тебе знакомое, а тут мы теперь без тебя управимся, и, — с богом!
Непрерывно обрабатывая раны, бинтуя, делая противостолбнячные уколы, Ирина, по доносившимся до нее солдатским разговорам, врастала в ту сложную, страшную жизнь, которой жили сейчас эти сотни совсем незнакомых ей людей. Услышав, что группа какого-то Бондаря прорвалась из тыла и внезапным ударом в спину немцам помогла батальонам Черноярова и Лужко отбить высоту, она обрадовалась, и руки ее еще быстрее делали то привычное, казавшееся ей раньше таким страшным дело. Узнав о гибели командира и начальника штаба полка, она содрогнулась, чувствуя, как замерло на мгновение сердце. На столе без чувств лежал сержант с насквозь пробитой грудью, и она, до боли закусив губу, с еще большей быстротой и осторожностью останавливала кровь, приводила сержанта в чувство, накладывала тампоны и повязки.
Безмолвный Пилипчук то подходил к Ирине, когда она не могла справиться с особенно тяжелораненым, то под соседней плащ-палаткой делал уколы, перевязывал раненых, отправлял их в тыл.
Сколько прошло времени и что делалось на передовой, Ирина не знала и только по разговорам прибывающих раненых понимала, что немцы все время нажимают, а наши удерживаются с большим трудом.
— Наши отступают! — дико закричал кто-то, и сразу зашумели, заволновались и раненые, и санитары, и стоявшие у повозок ездовые.
