Но идти без мыслей было слишком тяжело. Ее всю жизнь поддерживали чувства: гнев, страсть, жажда величия или мести. Без мыслей нет и чувств, а значит, и сил. Горло сжималось, подгибались колени, ноги каменели, врастая в песок. Нужно почувствовать что-либо — иначе упаду. Подумать о том, что даст мне сил!
Подумала: когда кончится буря, посмотрю в зеркало. Во что бы то ни стало, я пройду путь до конца!
Этого не хватило.
Подумала: я верну свою Альмеру. Отец, ты сможешь гордиться мною!
Но Альмера была в другом мире и в другой жизни, а отец — на Звезде, то есть — совсем рядом. Вспомни его сейчас — и сама улетишь туда.
Подумала: я отомщу всем. Галларду, Кукловоду, Адриану, Паулю. Эрвину? Да, и ему!
Но силы кончались, ноги еле ползли. Кнут почти волок Аланис на веревке.
Тогда она подумала: я убью кого-нибудь. Прямо сейчас. И ощутила, как жар наполняет кровь. Да, вот что нужно!
Один солдат шел в связке позади Аланис. Его звали Шкура, что теперь уже совершенно неважно. Аланис нащупала веревку впереди и веревку сзади. Тщательно вспомнила условные знаки. Просигналила вперед, Кнуту: «Заминка сзади», и назад, Шкуре: «Заминка впереди». Отряд остановился. Все ждали, что она устранит заминку.
Аланис сделала шаг назад, чтобы веревка провисла и Шкура ничего не ощутил. Потом нащупала узел. Развязать оказалось нелегко: ветер с песком хлестал ладони, пальцы становились непослушны, веревка не поддавалась. Спереди спросили: «Ты жива?» «Да!» — ответила Аланис одним рывком и, наконец, смогла развязать. Бросила конец веревки, ведущей к Шкуре. Дала сигнал отряду: «Заминка устранена». Пауль повел их дальше. А Шкура, вероятно, еще долго стоял на месте, пока не понял, что обречен.
Одного убийства хватило ей, чтобы продержаться до конца бури. Когда ветер утих, солнце уже клонилось к закату. Отряд остановился, Аланис сбросила с головы проклятущие тряпки. Все лицо пылало огнем: ядовитые песчинки пробирались сквозь материю и оседали на коже. Девушка истратила треть своей фляги, чтобы омыть лицо. Стало немного легче.
Отряд сосчитал потери. Двое умерли по дороге. Рог ослеп — ветер сдул платок с его глаз, песок набился под веки. Выглядел он жутко: на месте глаз — две опухоли, сочащихся слезами и кровью.
— Что со Шкурой? — спросил Пауль у Аланис.
— Погиб.
Почти правда: сейчас еще, возможно, жив, но пустынники скоро найдут его.
— Где его Перст?
— У него на руке.
— Почему не сняла?
— Не умею.
— После смерти он снимается легко. Надо просто потянуть.
— Не знала.
Пауль поднялся на высокую дюну и оценил ситуацию. Никакой погони в поле видимости не было. Все следы уничтожил ветер. По подсчетам Пауля, за время бури отряд прошел две мили. Чтобы прочесать круг двухмильного радиуса, пустынникам придется разделиться на мелкие группы, а такую группу бригада уничтожит без труда. Выходит, оторвались. Можно отдохнуть несколько часов и затемно двинуться в путь.
— Командир, с водой беда, — напомнил Бурый.
— Найдем хутор, — сказал Пауль и закатил глаза, будто что-то вспоминая.
* * *
Пустыня Надежды не так уж безводна, как принято считать. Подземные воды местами прорываются на поверхность, образуют источники, кое-где даже ручьи. Не засуха убивает эти земли, а ядовитая почва. Растения не приживаются в ней. Как говорят шаваны, где нет травы — нет и жизни. Но тут и там среди песков можно найти островки глинистого грунта — не слишком плодородного, но и не мертвого. На этих островках ютятся нищие хутора.
Аланис росла в двух огромных городах. Люди всех мастей населяли Алеридан и Фаунтерру: мастера и подмастерья, рыцари и констебли, студенты и наставники, придворные и слуги. Были и шлюхи, и бандиты, и попрошайки, и подзаборные пьяницы, и чистильщики башмаков, и бездомные калеки. Аланис знала: в трущобах полно бедноты, и она — неотъемлемая часть городской жизни. В большом городе, вроде Фаунтерры, всякий бедняк найдет чем поживиться, а лорды найдут для черни множество полезных применений. Но вот чего Аланис не могла понять: зачем людям селиться в мертвой глуши, среди ядовитой пустыни?! Возможно, когда-то плодородные островки были больше, а потом уменьшались под натиском песков. Возможно, раньше ручьи и родники давали крупицы золота. В былые года, быть может… Но те годы ушли. Сейчас герцогиня видела крохотные поселения, пугающие нищетою.
Обычно весь хутор состоял из десятка дворов. Ни заборов, ни скота. Глиняные избы, вросшие в землю; окна — дыры в стенах; деревянные щиты вместо ставней. Жалкие огороды, небольшое поле — общее, одно на всех. Центр поселка — не церковь, храмом тут и не пахнет, а — родник. Всюду толкутся куры — единственное, чего тут вдоволь. А на людей смотреть и жалко, и мерзко. Одеты в мешковину, в набедренные повязки, порою вовсе голые. Тощи, некрасивы, многие с признаками уродства. Наверняка все хуторяне давно уже родичи друг другу, и любой брак — кровосмешение… В пустыне Надежды проживали жалкие, всеми забытые существа. Так что, возможно, под некоторым углом зрения… Пауль творил добро.
