Искаженное мукой лицо жениха убедило ее, что он и вправду животом мается. А что, человек городской, ученый, стало быть и нежный, что тятькин аглицкий кабанчик.
Она и вправду собиралась возвернуться, но, на Себастьяново счастье, была перехвачена панной Зузинской, которая не пожелала слушать ни про обстоятельства, ни про то, что Нюся уже почти сыскала собственное счастье, а значится, в свахиной опеке вовсе и не нуждалась.
Панна Зузинская шипела рассерженной гадюкой. И щипала за бока. А платье пригрозила выкинуть… правда, когда Нюся встала, как становилась маменька, когда тятька совсем уж края терял, буяня, да сунула панне Зузинской под нос кулак, та разом сникла.
— Послушай меня, девочка, — заговорила она иначе, ласково, пришептывая, — он тебе не пара… ну посмотри сама… что в нем хорошего? Кости одни…
— Ничего, были б кости — мясо нарастет, — решительно ответила Нюся, которая не была намерена отступаться от своего. А бедного студиозуса она искренне полагала своим.
— Он же ж безрукий, только и умеет, что книги читать… а на кой тебе такой мужик? Хочешь, чтоб целыми днями лежал да читал про своих упырей… — Панна Зузинская вилась вокруг Нюси, держала за руки, шептала, и вот уж Нюся сама не поняла, как согласилась с нею, что этакий жених ей и вправду без надобности.
Лежать и книги читать…
Она сменила платье и покорно легла на жесткую узкую лавку. В тятькином доме и то шире стояли. А уж как перинку-то поверх положишь, подушку, гусиным пухом самолично Нюсею дратым, под голову сунешь, одеяльцем укроешься, то и вовсе благодать…
Меж тем Нюсин уход оказал несколько неожиданное, но весьма благотворное действие на Сигизмундусов характер. Он разом утратил несвойственную ему доселе воинственность, напротив, признал, что Нюся — не самая подходящая кандидатура в жены, да и ко всему ныне время для женитьбы не подходящее. Он уже почти решился было вернуться в вагон — Нюся определенно не собиралась возвращаться, а за Евдокией требовалось приглядывать, — когда дверь скрипнула и в тамбур бочком протиснулась панна Зузинская.
— Доброй вам ночи, — сказала она и улыбнулась этакою фальшивою улыбочкой, от которой стало ясно, что ночь сию доброй она не считает и вовсе к беседе не расположена, однако обстоятельства вынуждают ее беседовать.
— И вам. — Панна Зузинская внушала Сигизмундусу безотчетный страх, и потому он охотно отступил, позволяя вести неприятный разговор Себастьяну.
— Вижу, вы с Нюсенькой нашли общий язык…
— А то…
— Она, конечно, хорошая девочка… умненькая… для своего окружения… смелая… только вы же понимаете, что она вам не пара!
— Отчего же?
— Ах, бросьте… вы — ученый человек, будущая знаменитость… — Панна Зузинская льстила безбожно, и еще этак, ласково, рукав поглаживала, и в глаза заглядывала… собственные ее впотьмах отливали недоброй зеленью. — Она же — простая крестьянская девка… вам же ж ни поговорить о чем… а что скажут ваши приятели?
Приятелей у Сигизмундуса не было.
— Она опозорит вас…
— С чего вдруг вас это волнует?
— Волнует, — не стала отрицать панна Зузинская. — Еще как волнует. Во-первых, на мне лежат обязательства перед ее родителями…
В это Себастьян не поверил.
— Во-вторых, у меня обязательства перед ее женихом и перед ней самою. Я не могу допустить, чтобы эта милая девочка сломала себе жизнь по глупой прихоти!
— Успокойтесь. — Себастьян понял, что более не способен выслушивать ее причитаний, что само присутствие этой женщины, от которой все отчетливей воняло гнилью, лишает его душевного равновесия, а оное равновесие он только-только обрел. — Я не собираюсь компрометировать вашу… подопечную. И буду рад, если вы проследите, чтобы она не компрометировала меня.
Панна Зузинская закивала.
Проследит. Всенепременно проследит.
Правда, именно в этот момент подопечная, оставшаяся в одиночестве, открыла глаза, пытаясь понять, как же это она оставила бедного суженого да без маслица? И главное, без присмотру… с маслицем, оно еще, быть может, и обойдется, а вот приглядывать за мужиком надобно безотлучно.
Эта мысль заставила нахмуриться.
Панна Зузинская… Нюся помнила, как встретила ее в коридоре… и как говорила, рассказывала про свою почти сложившуюся судьбу… а та не радовалась…
Панны Зузинской рядом не было, зато была девка, рыжая и с наглючими глазьями. Она наклонилась над Нюсей и руками перед лицом водила этак, будто бы по воде…
— Ты чего? — спросила Нюся.
— Очнулась? — Девка руки от лица убрала.
Некрасивая.
Пожалуй, именно это обстоятельство и позволило Нюсе глянуть на новую знакомую с сочувствием. Ей ли самой не знать, каково это, когда женихи глядят на других, пусть те, другие, и не такие рукастые и приданое у них меньше, зато Иржена-заступница красоты женской им отсыпала щедро.
— А чего со мною? — Нюся села и ладонь к грудям приложила. Сердце ухало ровно, обыкновенно, а вот в ушах звенело. — Сомлела?
Она слышала, что городские барышни частенько сомлевают, и сие не просто так, но признак тонкости душевной, и, стало быть, Нюся сама душевно тонка… иль просто от Сигизмундуса набралася?
