Себастьян хмыкнул, но комментировать сие желание не стал. Пускай себе.
— Ну… не знаю… — Яська шаг замедлила. — Как-то… мы в деревеньку пришли одну… не подумайте, брат мой людей не трогал. Ему и тут добыч и хватало.
— Тогда зачем пришли?
— Одною добычей жив не будешь. Зерно нужно. Мясо. Мыло. Масло… да много чего еще. Нет, нам с большего присылали всякое, да мелочовки разной проще было на селе купить. Мы и ходили. И просто… к людям охота. Когда целыми днями только вот… — она обвела рукой болото, — то и начинает мерещиться всякое-разное. Вот и… отдыхали.
Сигизмундус слушал вполуха, ему сельские радости местных разбойников были мало интересны. А вот Себастьян понимал распрекрасно, о чем она говорит.
Таиться — самое тяжкое.
Когда от людей, когда рядом они и такая недоступная обыкновенная жизнь. Сельская ли, городская, главное, что руку протяни — и вот она, рядышком совсем. Да только тебе в нее нельзя, потому как где-то там петля, и плаха, и листовка о том, что господина этакого разыскивает полиция королевская по совокупности злодеяний, совершенных… и стоит из укрытия нос высунуть, как найдется добропорядочный гражданин, который оный нос опознает.
И надо бы сидеть. Ждать. Да не у всех сил хватает, потому как чем дальше, тем сильней тяга эта.
— Вот… у нас со старостою тем сговорено было, что, когда из военных никого рядом нету, тогда он нам сигналу давал… мы приходили… и в тот раз пришли… — Яська остановилась у мертвой березы. От дерева остался ствол в потрепанной чешуе белой коры да пара ветвей, вытянувшихся к небу, будто бы она, береза, молила о пощаде. Только вот Серые земли никого не щадили. — Пришли, а там… стая первая заглянула… в дома входили… не через крышу… не через окна… туточки крепкие дома ставят, чтобы, если что, можно было отсидеться. А у них не вышло.
— Всех убили? — поинтересовался Сигизмундус, не из любопытства, точнее аккурат из него, но не обыкновенного, обывательского, а научного.
— В том и дело, что не всех. Вдову одну, про которую баили, будто бы колдовка она, задрали. И мужика, который… из пришлых… он там недавно поселился, а как вещи его разбирать стали, то нашли… всякого…
Вой стих.
И все одно Евдокия прислушивалась, уже к тишине. Чудилось — рядом они.
Он.
И если Лихо… узнает ли? А коли не узнает, то… убьет? Страшная смерть, лютая, и боязно, до слабости в коленях боязно, потому как нет в Евдокии ничего героического. Да только все одно не отступится. Пойдет. Шаг за шагом.
Главное — встретиться, а там уж как-нибудь…
— Семерых они взяли. И за каждым что-то да нашлось… недоброе. Тут на границе добрых людей вовсе не много. Сюда те идут, которым терять нечего. И тогда-то мне сказали, что люди те… ну, которых волки… они сами виноваты. Меру грехов своих перебрали.
— Какую? — Сигизмундус остановился и, выпрямившись во весь рост, обвел пустоши взглядом. Вид у него при том сделался героическим донельзя. — То есть, объективно говоря, хотелось бы понять, в чем именно меряют грехи…
— У Пастуха спросишь, — усмехнулась Яська. — Если встретится, доведет. Он волкам говорит, кого можно брать, а кого нет… прежде его частенько видывали. И тем разом староста говорил, что Пастух был… в деревню вошел и стал у колодца. Стоял. Читал из книги своей… а они как закончили, то посели и слушали…
Волчий вой донесся уже с другой стороны, и, как показалось Евдокии, волки подошли ближе. Но Яська на то внимания не обратила, и, значит, не след ждать беды…
Да и то, какие за Евдокией грехи?
Стяжательство?
Или гордыня? Или еще какие, мало ли что человек за собою не видит? И как знать, может, в глазах Волчьего пастыря, ежели у него глаза имеются, оные грехи куда тяжелей иных, обыкновенных?
— Правда, поговаривают, что сгинул он… а волки с той поры и присмирели, будто ждут чего…
— Кого, — поправила Евдокия.
— Что?
— Ничего… это я…
Они появились из ниоткуда, серые тени, мелькнули и вновь исчезли. И не понять, совсем ли ушли, либо же прячутся в туманах, идут по следу почетным сопровождением. Яське тоже неуютно сделалось. Зашагала быстрей. И болото под ногами ее захлюпало.
Евдокиины ботинки промокли. И носки шерстяные.
И холодно ногам, а голове жарко. Воздух спертый, будто бы не на болоте они, но в преогромной стеклянной банке, будто лягухи заперты… но лягухам легче.
— Стой! — Яська выкинула руку и огляделась. — Недолго уже… наверное. Тут никогда не угадаешь, сколько идти надобно. Но со мной они обычно не шутят…
Дорога появилась из болота.
Шаг, и уже не расползается под ногами гнилая шуба мхов, но каблук ударяется о камень. Крепкий камень. Гладкий. Наезженный.
И дорога не выглядит старой, напротив…
— Интересный феномен. — Сигизмундус присел и камень пальцем поскреб. — Обратите внимание, кузина… дороге лет триста, а выглядит…
— Тут время иначе идет. — Яську дорога нисколько не удивила. Только ногой постучала, стряхивая с сапог грязь. — Бывает, что день пролетит, а если снаружи, то и неделя вся. А бывает, что и наоборот. Но поспешить стоит. До дому верст пять осталось… в лучшем случае.
Пять верст это много? Или мало?
