Витражное полотно коротких историй об очень разной любви – трагической и светлой, несвоевременной и пришедшей в последний момент, яркой и совсем тусклой, как тлеющий в костре огонек, той, что способна вогнать в самые темные глубины отчаянья и о той, которая, не смотря на все преграды, сияет в жизни путеводным светом.
Коша в ту пору была невообразимо прекрасна: очки обновила – выбрала с золотыми вставками, челку отрезала покороче (чтобы стояла), зубы отбелила, ноги выбрила, даже достала бабушкины жемчужные сережки и носила их внепразднично, каждодневно, любуясь своим отражением в зеркале. Еще Коша купила красные леггинсы и ядрено-розовый спортивный лифчик, потому что начала ходить на пилатес. Коша приплясывала, в ожидании тренерши, сама себе натоптывала пяточкой ритм, порой даже кружилась на месте, отбивая улыбкой, как щитом, косые снисходительные взгляды напарниц по залу. Дома Коша пела, начала готовить красивые вкусности, а еще вдруг взялась рисовать по номерам всякие там лилии, пушистых котят и силуэты парочек на фоне морского заката. Очевидно, Коша влюбилась.
Ему только-только исполнилось сорок пять, он пришел руководить их отделом. Коша увидела его первой: он приехал на работу на велосипеде, и, когда Коша по привычке зашла в пустующий вот уже несколько месяцев кабинет, чтобы полить фикус и открыть форточку, произошел взрыв. Локальный, конечно, но перетряхнувший все до основания. И совсем незаметный всему окружающему миру, кроме одной Коши.
Он как раз решил сменить спортивную, прилипшую к атлетичному телу, футболку на свеженькую бледно-голубую рубашку. Внезапно Коша будто обрела супер-способности: ее слух обострился – она услышала, как он сглотнул, как медленно и глубоко выдохнул, ей показалось, что она будто бы даже слышит гулкие удары его разгоряченного сердца. Кошины очки на минус восемь вдруг превратились в увеличительные стекла – впервые в жизни с удивительной четкостью смогла она рассмотреть, как стекают по загорелому телу капельки пота (Коша, в принципе, не особо часто пила, но сразу представила себе пузатую ледяную бутылку шампанского и игривую испарину, скользящую все вниз и вниз, и вниз…), она увидела блеск аккуратных полированных ногтей на сильных пальцах, стиснувших ткань футболки, она увидела биение сосудов на его шее, она увидела тонкую складочку у уголка его рта. Выстрелом в голову стали глаза – карие, яркие, с поволокой, с внезапной искоркой, выскочившей из-под ресниц, с проницательной издевкой: «Я уже знаю, чего ты хочешь».
Все тридцать восемь целомудренных лет, все одинокие ночи и дни, не целованные с десятого класса губы, все некасания, невозможность, неблизость и горячий стыд, томившиеся под крышкой «мне этого не надо, моя жизнь и без этого хороша, я и так состоялась» – как демон, обуяли Кошино тело. Что-то, покрытое пылью и мороком, треснуло внутри нее, выпуская наружу ослепительный, бьющий прямыми лучами свет. Коша пошатнулась и ойкнула, Коша схватилась за дверь, а потом рухнула на пол, прямо к его ногам.
Она мечтала, наверное, об СЛР, о вот этих вот рот-в-рот, что показывали на тренингах, о его ладонях со вздутыми венами (это Коша заметила, уже падая) на ее груди (опять же, не на грудине, а на груди), о его встревоженном взгляде, мол, милая, дорогая, обворожительная, как ты, ну как, перепугала меня, дурочка, куда я без тебя, без тебя я как, иди ко мне, обниму, прижму, приголублю…
А получилось то, что получилось: Ирина Валерьевна со стаканом воды, перепуганная Иннеска, машущая пачкой бумаг, Олежка-стажер с ежесекундными предложениями вызвать «Скорую» и голос, низкий, льющийся, незнакомый (но, конечно же, слышимый где-то далеко, возможно даже в детских мечтах), предлагающий перенести ее на диван в приемной.
Коша подалась вперед, мол, да, бери, неси, диван, еще куда, мне все равно, но все облегченно загалтели и помогли ей встать.
Коша извинилась, сказала, что ее зовут Катериной Юрьевной, и, пыхтя, краснея и силясь опять не упасть из-за дрожащих ног, кинулась прочь из кабинета.
Все шутили в тот день, что новый босс – новая жизнь, но никто и представить не мог, что значили для Коши эти слова. Она ощущала себя персиком, с которого зачем-то содрали волосатую нежную кожицу – ощущала, как нага теперь сама ее суть, сама истекающая соком мякоть души ее, как открыта теперь она, как она проста и уязвима.
Коша вернулась домой, чмокнула в щеку давно уже лежачую маму, отпустила сиделку, приготовила ужин, почитала маме перед сном. Думала, что ей будет не уснуть, но сон душным июльским днем навалился на нее. Коша ощущала воздух как тело, ворочалась, постанывала, приоткрывала губы, маялась, дышала тяжело и мелко, но никак не могла проснуться. Наутро встала больная и почему-то расплакалась, присев на край кровати и зажав простыню между ног.
Мама чуть встревожено повела бровью, но Коша сказала, что с ней все в порядке. Порядок этот был новым и странным, еще совсем незнакомым Коше. Будто башню, возведенную из Лего, разрушили, и из тех же деталей вдруг собрали корабль – вроде бы все то же, но теперь не стоит, а движется, теперь просится куда-то вдаль.
Его оказалось звать Петром Петровичем, и Коша гоняла по рту это мягкое «П» и многообещающее «Т-р» по сотне раз на дню, а по ночам и того чаще.
