"Крылья б тебе, зверюке, досталось бы тогда воробьям", - невесело подумал Платон. И хмыкнул: "Во сне кошки небось часто видят себя летающими"... А на душе - гнетущее чувство.
Снова взялся за работу. Почему-то вспомнилось лето. Возле здания заводоуправления он тайком сорвал с клумбы белую чайную розу. Дивясь новизне и тонкости ее аромата, полюбовался на нежные лепестки и вдруг увидел среди них черного паука, глодавшего букашку... Вот так и в жизни: кругом свет и солнце, а черные пауки вьют себе гнезда в самых неожиданных местах.
И опять стал размышлять о митинге, о разоблаченных врагах. Но почему так ломит душу? Вроде его, Платона, опоили отравой. Почему мнятся ему лица рабочих, на которых был написан страх? Чудилось даже, что и ветер, скуливший сейчас над головой в проводах, был пропитан этим людским страхом. И неподатливый гул трибуны под ударами лома тоже навевал что-то тревожное, будто предупреждал о грядущей беде.
И Платон Гордеевич вдруг подумал, что и у него был написан на лице страх. Ему и сейчас страшно, хотя вины ни перед совестью, ни перед людьми никакой... Нет вины, но были георгиевские кресты; есть в его показаниях дурацкая фраза - плод злого отчаяния - о том, что хранил он оружие. А эта история с задержанными в хате Оляны людьми? Не за себя он боится: боится за Павла, за его завтрашний день, за будущее внуков.
Представил себе, что не он, а Павлик стоял сегодня на митинге в толпе рабочих, а на трибуну вышел... прораб Мамчур. Почему Мамчур?.. Вышел Мамчур и сказал, что Павел Ярчук - сын... Да, не ангела сын Павел...
Мысли Платона прервал его напарник - краснодеревщик из Полтавы, рослый, с проворными руками дядька.
- Может, зря ломаем? - подавленно спросил он, отрывая доску настила трибуны.
- Болячка тебе на язык! - со злостью и тревогой ругнулся Платон.
Краснодеревщик уставил на Платона снисходительно-насмешливый и какой-то болезненный взгляд. Помолчал, потом доверительно заговорил:
- Братуха мне с Подолии написал, с Кордышивки - есть под Винницей такое село.
- Слышал. - Платон удивился, впервые узнав, что полтавский краснодеревщик - его земляк. - В Вороновицком районе Кордышивка.
- Небольшое село, а мужиков под репрессию подвели - каждого десятого.
- Густо посолили, - мотнул головой Платон.
- Добре, если на этом завяжут, - продолжал краснодеревщик. - Вчера я толковал с одним ученым человеком из лагеря заключенных - родич моей жинки, на воле профессором служил. Так говорил он, будто аресты нужны каждой власти, как прививка страха народу. Чтоб люди начальства боялись и не смели пикнуть, если не по нраву что придется.
- Дурак твой профессор! - Платон достал из кармана кисет и с каким-то ожесточением стал завертывать цигарку. - У нас власть какая? Советская! А кто она? В сельсовете сидит мой племяш, в Виннице кооперацией ворочает тоже мой родич. Цари русские, чтоб держать людей в страхе, войско специальное держали, казаков. А теперь в армии что ни командир, то вчерашний хлебороб. Понимаешь? У мужика в руках оружие! И у рабочего, конечно. Сам нарком обороны - простой рабочий. Так кого же нам с тобой надо бояться? Верно, советская власть чинит насилие. Хочешь не хочешь, а заставляет всех учиться, чтобы темными дураками не были. Законом требует не ломать шапки перед начальством, не нести курицу и червонец доктору, когда идешь в больницу, требует тащить в милицию спекулянта, который хочет содрать с тебя шкуру. Ты имеешь что-нибудь против такого насилия? Я тоже не имею! Конечно, требовательная власть. Заставляет, чтобы колхозы покупали машины, чтоб проводили электричество, чтоб зерно бросали в землю, как наука велит. Одним словом - дурак твой профессор! Правильно сделали, что упрятали его в лагерь. Видать, много еще таких, как он, смердят на воле. Вот и перетряхивают все, очищают землю.
- А зачем же с тебя, такого умного и святого, взяли подписку о невыезде? - Краснодеревщик уставил на Платона колючие зеленые глаза.
- Значит, заслужил!
- То-то я вижу, очень ты доволен.
- Доволен не доволен, а ковать новую жизнь - не франзольку с салом жевать. Шутка ли: отняли у толстобрюхих земельку, разные там фабрики, золотишко. Не все же они утекли за границу. Притаились, ждут, что, может, прилетит царский орел. И небось не все сложа руки ждут. Тут есть над чем пошевелить мозгами.
- По-хозяйски треба шевелить, чтобы мозга с мозгой не схлестнулась, примирительно сказал краснодеревщик, соглашаясь, видимо, со словами Платона.
- Это другой разговор. Даже больше тебе скажу. - Платон помедлил, оценивающе посмотрел на краснодеревщика и после некоторого колебания продолжал: - Чтоб к уму была еще чистая совесть... И мудрое сердце чтоб было. А то я встречал одного следователя... Одним словом, не дай бог, чтоб в НКВД затесались люди вроде твоего профессора.
- Собачий он, а не мой! - обозлился краснодеревщик. - Боюсь, что из-за таких опять трибуна потребуется...
Когда Платон Гордеевич пришел на строительную площадку, где работали "беломорцы", прораб Мамчур хмуро спросил у него:
- Сломали трибуну?
