Возможно, есть. Слишком много переменных, слишком много неизвестного.
Рано или поздно все сойдется. Так бывает всегда. И как только это произойдет…
Бармен поставил перед ним пинту горького и картофельную запеканку.
– Добрый день, Гарет.
– Добрый день, Чарли.
– Трудное утро?
– Хуже не бывает. Родственник умер.
– Сочувствую. – Чарли был по совместительству полисменом и знал, что Риз-Гордон имеет в виду. – Жена все надеется, что вы заглянете к нам как-нибудь вечерком.
– Как-нибудь загляну, – ответил Риз-Гордон, не собираясь выполнить обещание, но и не кривя душой.
Чарли отошел.
«Господи боже мой, Сьюз, – думал Риз-Гордон, стискивая зубы до боли в изуродованной щеке, – во что ты вляпалась и кто были твои сообщники?»
– А вот это странно, – сказал Хансард через полчаса работы над Скинскими документами. – В описи значатся сценарий, письма и, представляете, домашние счета.
– Вы уверены, что их не добавили позже к найденным документам?
– Тут особо отмечено, что они – часть находки. – Хансард постучал по ящику с пергаментами. – Какого черта домашние счета замуровали вместе с остальным? – Он глянул на часы. – Остается только прочесть их и выяснить.
Через двадцать минут он сказал:
– О, а вот это интересно.
– Уже лучше, чем «странно».
– Вот гляньте. – Он указал. – «Костюмы к рождественской маске для ее величества, двадцать шиллингов четыре пенса». Приличная сумма.
– Жалованье слуги за три месяца, – сказала Эллен. – Но вы же не о том? – Она постучала карандашом по блокноту. – Для елизаветинской эпохи рождественские маски нехарактерны, это скорее уже двор Иакова. А Марло к тому времени давно умер.
– Тогда был их расцвет, да. Но, безусловно, можно представить, что такую маску давали для Елизаветы – она не меньше других любила театр. И если что-то пошло не так, понятно, отчего тогда они не распространились…
– Почему вы думаете, будто что-то пошло не так?
Хансард слушал ее вполуха. Мысли его уплывали, перед ними возникали картины неразберихи, пышных костюмов, внезапной крови… Он усилием воли вернулся в настоящее.
– Потому что эти записи замуровали в стене. – Он пристально взглянул на Эллен. – Понимаете, кто-то уничтожал улики.
– Возможно, – медленно проговорила она.
– Вот гляньте. – Хансард показал ей опись. – «Письмо Томаса Уолсингема Кристоферу Марло».
– Подлинность еще не установлена, – заметила она.
– Однако все сходится. И мы знаем, что Томас отчасти унаследовал шпионскую сеть брата… и что Марло последние годы жил у него. Итак, где письмо?
– Его здесь нет, я уже проверяла. – Она протянула ему белый листок. – Формуляр с отметкой о выдаче. Помните, мы говорили о профессоре Четвинде? Письмо у него.
– Так эти документы все же выдают на руки, – сухо заметил Хансард.
Они убрали блокноты за пятнадцать минут до конца трехчасового срока, просто чтобы увидеть лицо библиотекаря, когда тот войдет и обнаружит, что они готовы уйти. Это было хоть какое-то удовлетворение.
Перекусить зашли в кафе неподалеку от университета. Еда была ужасная – пластмассовая картофельная запеканка и пирожки, которыми можно мостить улицы.
– Неудивительно, что Марло вечно лез в драки из-за счета, – сказала Эллен.
Хансард рассмеялся, и это искупило все недостатки ланча.
Они пошли к машине кружным путем, поворачивая более или менее случайно, чтобы посмотреть дворики, лежащие в стороне от остальных улиц.
– Здесь, похоже, тупик, – сказала Эллен в конце довольно скучной кирпичной улочки, и они повернули.
На середине улочки, почти загораживая дорогу, стояли, прислонившись к стене, трое панков – два парня и девушка. Все они были в черных косухах и остроносых ботинках. У парней были прически шипами, у одного оранжевая, у другого синяя, у девушки – смоляно-черные волосы, зачесанные на одну сторону и заколотые кровеостанавливающим зажимом. Ее пояс был застегнут полицейскими наручниками, другая пара болталась и лязгала.
– Просто идите вперед, – сказала Эллен. – Может, им и нет до нас дела.
Однако, когда они приблизились, один из парней загородил Хансарду путь и выбросил руку, не то чтобы ударив, но довольно сильно задев его по плечу.
– Ты ведь не спешишь, чувак? В том-то и беда, все вечно спешат.
Он вновь положил руку Хансарду на плечо. Тот сбросил ее.
– Видишь, Билл? Чувак на драку нарывается. Первый начал.
Хансард огляделся. Глаза у подростков были расширенные, темные и голодные.
Внезапно Эллен потянула его за рукав. Она улыбалась – зловеще, как и панки.
– Давай, Джордж, – сказала она, обращаясь к Хансарду. – Вмажь им.
Панк, загородивший ему дорогу, чуть попятился.
– Да, Джордж, вмажь им, – передразнил другой, но голос у него немного дрогнул.
Хансард сглотнул и внутренне подобрался, затем подцепил пальцем наручник у девицы на поясе.
– Так ты их носишь, значит, – сказал он, надеясь, что сиплость в голосе звучит угрожающе, а не показывает его страх. Или показывает страх, который чреват опасностью.
Парни, стоявшие до сих пор в расслабленных позах, напряглись. Хансард потянул за наручники, глянул девице прямо в глаза и сказал:
– Ты знаешь, что значит носить их
