— Червячки, всякая мелочь копошатся в земле, рыхлят ее, а железо ее не берет.
Бияз свистнул и весело сказал:
— Готово.
— Мне мало осталось, давай подсоблю тебе, — предложил Караколювец.
Бияз поглядел на него, словно оценивал его силу.
— Коли так, давай вместе возьмемся, скорей управимся.
Дед Габю переступал за Биязом. Следом ложилась пластом скошенная трава.
Жара пошла на убыль, и на западе от распаренного горизонта поползла легкая вечерняя тень. Биязу осталось на завтра докосить возле болота.
Спешил он или нет, утро всякий раз заставало Караколювца на гумне. Пока установит на телеге высокие грядки для возки сена, смажет оси дегтем, глядишь, солнце уже коснулось верхушки шелковицы.
— Запоздал, края нет, все поразбалтывалось. — Открыл калитку гумна и нетерпеливо крикнул:
— Куда вы там подевались, эй! Веди буйволов!
— Давай, давай, — уговаривала еще сонных буйволов Габювица, ударяла их по рогам занозой, заставляя сунуть шеи в ярмо.
— Не дразни, ткнет тебя, и не встанешь! — крикнул дед Габю и вырвал у нее из рук поводья. Телега легко застучала по спекшейся от жары земле.
— Стой, стой, мешок положила?
Из кухни выглянула Вагрила, руки по локоть в муке.
— Я принесу, пройду прямиком и раньше тебя буду.
Дед Габю прикрикнул на буйволов, перекрестился, и скоро колеса врезались в глубокую дорожную пыль.
— Бог в помощь, — здоровались с ним возницы. Он всем отвечал:
— На помощь бог.
— Хлеба узревают.
— Скоро жать будем… — Они обменивались скупыми словами, пока разминутся по тесной дороге.
По обочинам молчаливо стояли кусты боярышника и терновника, припорошенные пылью. Между телегами с косой в руке пробирался Мишо Бочваров. Вернулся сегодня утром. Все были в поле, и на улице никого не встретил. Дома и часу не усидел.
— Луг возле болота некошен остался, — понимающе сказала ему мать.
Он спешил: было стыдно идти на косьбу в такой поздний час. По дороге соседи с ним здоровались, расспрашивали, надолго ли его отпустили, как идет служба, и за разговорами запаздывал еще больше.
Дед Габю, сидя на передке, цокал языком, помахивал хворостиной.
Мишо Бочваров его нагнал и на свою голову поздоровался. Дед Габю вгляделся в него:
— Да не ты ли будешь Стояницы Бочваровой сын?
— Я и есть. На побывку пришел.
— Не признал я сразу. Глаза-то у меня слепнут… На побывку, значит… Нас когда-то тоже пускали на побывку в страду. Как там у вас, не знаю, но в наше время, говорю, строго было. За дисциплиной глядели — будь здоров. Ты не смотри, что я сейчас тяжеловат, все годы; а тогда-то я был полегче и в кавалерии служил. Был у нас один вахмистр, так он нам все говаривал. «Дисциплина, — говорит, — войску мать. Солдат, который ее не чтит, не солдат, а дерьмо». Как сейчас помню.
— Да, верно, — поддакивал Мишо, деваться ему было некуда. И рад бы улизнуть, да как, когда Караколювец погонял буйволов, не отставая от него, и продолжал:
— Недовижу я. Может, пастушата тебе сказывали. Буйволов своих в стаде не могу узнать, вот и вешаю им ботала. На уши-то, вишь, не жалуюсь, по боталу буйволов узнаю.
— Я вот на луг спешу, матери хочу помочь, — сказал Мишо.
— И захочешь, в селе не можешь усидеть. В полдень хоть нагишом пройди по улице, никто смотреть не станет, — некому.
— Знамо дело, — отвечал Мишо.
Дед Габю подгонял буйволов хворостиной и оплетал Мишо новыми словами.
— Был бы жив твой отец, царство ему небесное, по-другому было бы. Камнем ему спину переломило в карьере. Мы дом, что ли, ставили тогда. Ты-то был мал, где тебе его помнить.
Мысли деда цеплялись то за одно, то за другое.
— На Лазарев день не было тебя в селе. Да что я говорю, вас ведь и на рождество-то не отпускают. Но слышал, небось, праздник-то трезвенники устроили. Видел там Биязову Тотку, такая стала — не узнать.
— Ну? — вздрогнул Мишо и убавил шаг; телега поравнялась с ним.
— Стой, куда рвешься, опрокинешь телегу! — заругался дед на буйволов. — Да, про трезвенников говорили. Хорошо это, конечно, — не пить. Да не верю я им: нынче не пьют, а завтра как прорвет — не нальешь вином, словно рассохшуюся бочку. Небывалого сторонись. Иди себе торной дорогой, вкуси от всего, сколько можешь. Тогда крепнет душа в человеке и труднее ее одолеть греху… — Караколювец неопределенно махнул рукой; слово, будто непромолотое, осталось на языке, и дед ненадолго замолк.
«Значит, Тотка приходила на игрище». — До свиданья, до свиданья! — Мишо прямиком зашагал через луг. «Трудно матери», — прошептал он и ускорил шаг. «Приходила в село, Тотка приходила на Лазарский праздник», — вспоминал он слова Караколювца.
