Ждали их с раннего утра, и только к обеду на дороге показались первые мотоциклы. Люди отхлынули по обе стороны шоссе, время от времени махали руками. За мотоциклами потянулась колонна грузовиков; казалось, ей не было конца. Люди подались назад и с еще большим нетерпением ожидали увидеть что-то особенное.
Петко Георгиев остался стоять на краю полотна.
— Смотри, задавят! — приставал к нему Дене.
— Говорят тебе, народ точный, в сантиметре от тебя пройдет, а не заденет. — Широкая улыбка разливалась по его возбужденному лицу.
— Это так, с первой мировой знаю, — подмигивал Дене.
— В технике непобедимы.
— Сил-то у них хватает только начать, а до конца никогда не доходят, — вмешался Стоян Влаев.
— Ты потише, — отозвался Пенчо Христов. — Россия с Германией сейчас союзники или нет, скажи-ка!
— Тактика.
— Тогда и не нападай на них.
Петко Георгиев не прислушивался к разговорам. Мало ли воспоминаний о немцах осталось у него от первой мировой! В конце войны, когда все уже пошло прахом, вместе лежали в окопах да голодали. Сейчас он радостно их приветствовал, словно родных. По себе знал, что нет для солдата лучшей награды, чем добрая встреча. Молча протолкался сквозь толпу, дома завернул в белый платок поднос с баницей[8] и опять встал на шоссе, на краю полотна. Горячий поднос обжигал пальцы; он протягивал его к каждому проезжающему грузовику. Баница начала остывать, но никто не остановился, чтобы взять ее.
— Проходят через чужую страну, и меду им дашь — не возьмут. Сам ведь был солдатом, знаешь, может, кто и отравить захочет, — удерживал его Пенчо.
— Может, оно и так, — смущенно ответил Петко Георгиев.
— Скажи им чего-нибудь, — услужливо посоветовала одна женщина.
— Гут, гут, — протягивал он поднос.
— Спешат германцы, их великие дела ждут, неужто из-за твоей баницы остановятся, — твердил свое Пенчо.
Петко Георгиев оглянулся на людей, потом посмотрел на поднос и с досадой прикусил губу. На его лице застыло выражение помрачневшей радости, и он подумал: «Зачем мне надо было, и зачем мне надо было». Руки ослабли, и он прижал поднос к груди.
Спустя некоторое время перед ним остановился пыльный автомобиль. Из него, словно выброшенный пружиной, выскочил стройный офицер.
— Гут, гут, — заворковал Петко. Немец взял поднос с баницей и что-то сказал на своем лающем языке. Петко Георгиев глядел на него, разинув рот, Пенчо нагнулся к шинели — хотел посмотреть, какого качества сукно. Офицер откозырял, и машина тронулась. Петко переступил с ноги на ногу и шумно вздохнул, словно сбросил с плеч какую тяжесть. Рот его растянулся в радостной улыбке.
— И они такие же люди, как и мы, и им приятно, коли их встретишь с добром, — и затерялся в толпе.
— Что стряслось? — пробравшись вперед, спросил Лалю Бижев.
— Германецу поднесли баницу!
— Кто поднес?
— Да кто, Петко Георгиев, — сказал Дене и тут же наделил старика прозвищем: — Петко Баница!
Стоян Влаев разжал губы и сказал Пенчо Христову:
— Дядя Пенчо, ты только болтаешь, а тезка твой, видал, и баницу им поднес.
— У них все есть, ты что думаешь, очень им нужен наш хлеб!
— «Все у них есть»! Да они сами заявляют, что им нужно жизненное пространство, чужая земля им нужна. Было бы у них все, не стали бы масло из угля делать.
— Немцы — они мастера!
— Мастера… масло делают такое, чтобы не оскоромиться!
Крестьяне засмеялись.
В стороне собрались женщины в кружок и, не переставая вязать, обсуждали виденное:
— Какой первый грузовик, такой и последний, как мужикам не надоело смотреть!
— И люди, как грузовики, одинаковые. Все стриженые да белобрысые.
— Как поодеваются люди в форму, все друг на друга похожи, не отличишь.
— Наших хоть во что обряди, все равно узнаю, — возразила Бирникова Тота.
Вагрила подметила и другое: на грузовиках спереди висели большие конские подковы, и она все напрягала ум, стараясь, догадаться, для чего они. Чувствовала, что это связано с чем-то особенным, но с чем, не могла себе объяснить, и спросила Биязиху.
— Чужая сторона, чужие порядки, не знаю, Петковица, — ответила та.
Но Вагрила все размышляла. Ей казалось, что за этим кроется что-то важное.
— Тетя Вагрила, — подошла к ней Тотка, — на счастье вешают подковы, слышала, как мужики говорили, с первой мировой знают.
— Хорошо, что они счастья ищут. Ежели чего-то боятся, значит, не такие уж храбрые, — усмехнулась Вагрила.
— Кто же живой не боится, — удивилась Гергювица Враниловска.
Вагрила ей не ответила. Немцы стали ей ближе, понятнее. «Хорошо, что чего-то боятся», — повторяла она про себя.
— Все молоденькие, матери-то, поди, печалятся о них, — сказала у них за спиной Биязиха.
Вагрила уже думала о другом.
— Трифоница, припекало эти дни. Смотри, поля-то враз ожили.
— Дышат, как живые.
— Март приходит — просыпается земля.
— И мороз ей уже не помеха.
— Эти люди сегодня здесь, а завтра расползутся по полям.
— И медведя водят, люди собираются, а уж чужое войско…
Бабушка Сыбка, ковыряя палкой щебень, поделилась своей тревогой:
— Узнать бы, есть ли у этих парней бог?
— Сильные, здоровые, на машинах едут, зачем он им? — заметила Биязиха.
