— Одна свинья осталась да пяток курей.
Бабушка Габювица поглядела, без всякого выражения на уголья, помахала обломком доски, раздувая их, и просто сказала:
— Старика моего отсюда понесли хоронить.
Не отводя взора от костра, Вагрила спросила:
— Кроме Стоянова и нашего, чьи еще дома спалили?
— Других не жгли.
— А Тоткин?
— Мишо тогда еще не ушел.
— Что о нем слышно?
— Сын у них родился.
— Сын!
— Киро помог убрать хлеб. Воротился бы Петкан, да взялся бы за дело.
«Завтра поеду в Софию… Поеду… Не может он меня не понять», — подумала Вагрила.
— Герган приводил как-то. Видались они с дядей. — И бабушка Габювица снова принялась раздувать гаснущие угли.
— Так у Тотки, говоришь, сынок?
— Сынок. Мать Мишо, Бочвариха, да и Биязиха тоже, частенько меня навещают. Бочвариха и нонче приходила. — И бабушка Габювица поглядела на большую миску с бобовой похлебкой.
«Неужто и стряпать уже не может», — подумала Вагрила и только сейчас вгляделась в ее лицо. Постаревшее, осунувшееся, глаза помутнели, погасли.
«Одни умирают, другие рождаются. Катится жизнь, что твое колесо».
— Пойду, погляжу Тоткиного ребеночка.
— В такой поздний час? Завтра сходишь.
Вагрила вздохнула. Ну как объяснить старухе почему она так спешит. Она подошла к сундуку, подняла крышку. На дне, под другими вещами отыскала старое детское одеяльце Гергана.
— Как сундук-то уцелел?
— О чем ты? — встрепенулась задремавшая бабушка Габювица.
— Про сундук спрашиваю, как это он уцелел?
— Не знаю, я тогда скотину пасла.
Вагрила взяла одеяльце Гергана и вышла из сарая. Собака подошла к ней, помахивая хвостом. Вагрила отыскала под снегом журавленик[14] и завернула несколько стебельков в белый платочек. Какая-то мысль смущала ее и замедляла ее шаги. Ее томило неясное чувство, что она что-то упустила, забыла. Она перебросила одеяльце на другую руку, чтобы отворить калитку, и вдруг остановилась, словно наткнулась на препятствие. Она несет в подарок ребенку одеяльце, словно желая ему ту же судьбу, какая досталась Гергану! Нет! Вагрила испуганно оглянулась и затолкала одеяльце под стреху над калиткой. «Подарю ему золотой, что берегла для будущей невестки».
Собака смотрела вслед хозяйке, пока не затихли ее шаги.
Сухой морозец пощипал щеки Вагрилы и она прикрыла их краями платка. Она шла мимо плетней с наметенными сугробами. За ними чернели безмолвные деревья. Светились окна домов. Все в селе было таким, каким она его знала и помнила. Только люди переменились. Что было и что стало! Приходится ей прятаться от людей, чтобы ее не жалели, радуясь в то же время, что им-то самим повезло. Пусть же радуются, не всем ведь страдать! Что прошло, того уж не вернешь, не поправишь, но почему мысли непрестанно возвращаются к прошлому, заставляя сердце человека истекать кровью?
У нового дома Недко Паши она остановилась, припоминая что-то.
— Да ведь тут я его и видела, судью-то, он ведь родич Недко Паши, — пробормотала она и, задохнувшись от неожиданной надежды, и с робкой улыбкой застывшей в уголках рта, взошла по ступенькам крыльца.
Увидев ее, Недковица как-то смешалась, словно раздумывая, пригласить ее войти или нет.
— Недковица! — заторопилась Вагрила. — Моего Гергана приговорили… — Слезы подступили ей к горлу и остановили страшное слово.
— Слыхали мы…
— Судья, ваш родич, его судил… Жизнь Гергана в его руках. Помоги нам, Недковица! — И она вся напряглась, ожидая ответа.
— Да оно, Петковица, сама знаешь, беспричинно ничего не бывает, — как-то неопределенно ответила Недковица.
— Ну, что ж!.. — опустила глаза Вагрила. Только что она была готова целовать ноги Недковицы, но сейчас почувствовала, что больше ни о чем ее не попросит и перевела разговор на другое. — Вижу, вы новый дом построили.
— Войди поглядеть, — пригласила Недковица и пошла впереди, показывая: — Тут у нас спальная, а тут — кухня…
Вагрила, из приличия, похвалила:
— Всем бы такие дома.
Улица, холодная и безлюдная, поджидала ее. Вагрила втянула голову в плечи и пошла к Бочваровым.
Ее шаги оборвали тихий разговор в кухне. Она кашлянула и толкнула незапертую дверь. На пороге ее встретила старуха Бочвариха.
— Добро пожаловать! — Старуха пожала ей руку и отвернулась, чтобы скрыть слезы. Тотка удлинила фитиль керосиновой лампы, потом подошла к Вагриле и крепко обняла ее. Терлась лицом об ее укутанные платком щеки, всхлипывала.
— Может, помилуют его, тетя Вагрила.
— Дай бог!
Вагрила посмотрела на плетеную колыбель.
Тотка откинула полог и губы ее тронула счастливая улыбка.
Ребенок прижмурился от света, беспокойно заворочался. Маленький ротик пустил струйку слюны. Вагрила умиленно улыбнулась.
— Погляди ты на него, тетя Вагрила! — воскликнула Тотка.
— Ах, ты мой маленький! — Вагрила пощелкала языком. Ребенок кулачками прикрыл глаза, будто прося, чтобы его не беспокоили.
Вагрила положила в изголовье веточку журавленика и турецкую золотую монетку.
— Завесь свет, пускай спит, — сказала она, отходя от колыбели.
Ребенок зачмокал губами.
