Он и младшие пастухи Сахат и Хидыр стояли на холме и любовались выкатившимся в степь огненно-золотистым шаром. Утро в Каракумах короткое, но нежное, спокойное. Тот, кто не бывал в Каракумах, никогда не представит себе этого скоротечного великолепия.
Сахат был крепенький, с маленькой бородкой; лицо обгорелое. У Хидыра усы и борода чуть-чуть пробивались, глаза смотрели мечтательно.
Степные жаворонки вылетели на утреннюю прогулку, сделали плавный круг над чабанами: "Джуйн… джуйн… джуйн" — и молниеносно скрылись за холмами.
Проводив задумчивым взглядом вольных странников, Союн сказал себе: "Жаль, что люди не понимают птичьих напевов. Ведь, может быть, жаворонки горько сетуют на какие-то свои беды. Понял — помог бы". И повернулся к молодым чабанам:
— Щедрая степь моя! Кормилица и утешительница.
Сахат носком чокая выковыривал из песка сухой ствол созена [16].
— Поздно спохватился. Это благодатное кочевье выкормило твое богатырское тело, закалило душу. Здесь, у отары, ты нажил счастье, богатство, знатное имя, уважение друзей. И вот решил все бросить.
Союн не ответил, передернул лопатками.
— Ага, приказывать тебе мы не умеем, просим, — сказал Хидыр. — Нигде ты не встретишь такого дивного рассвета. Да ради этого нельзя расставаться со степью.
После долгого тягостного молчания Союн спросил:
— Так вы о чем это?
Сахат не заставил себя ждать:
— О том, что твоя затея — дело пустое. У каждого из нас свой удел в жизни. Ухватился за ветку, а ветка хрупкая… Мы, чабаны, ценимся у овечьего хвоста. На канале нас засмеют. Вот что хочу сказать.
Хидыр испугался, что старший чабан сейчас стукнет дерзкого Сахата по шее и завяжется рукопашная. Нраз у Союна горячий. Хидыр не забыл, как ему, подпаску, Союн влепил пощечину: не спи днем у отары. А что поделаешь — жара сморила… И Хидыр попросил Сахата:
— Уймись. Будет тебе! На канале всем хватит работы, так говорили. И там учат ремеслу на курсах, в школах. Значит, можно получить специальность. Потому откажись от колких слов.
— Нет, зачем же, — примирительно сказал Союн. — Пусть говорит. Всегда надо идти в открытую. — Он вытащил цветной, старенький, пропитавшийся потом платок, связанный из длиннокудрой осенней шерсти молодого барашка, вытер влажный лоб, затылок. Посмотрел на горстку золы, мелкие угли у корней созена, усмехнулся: — Помнишь, Хидыр?
— Еще бы не помнить! — засмеялся парень, радуясь, что гроза миновала. — Я сжег коробок спичек, а костер все-таки не занялся. Вы, дядюшка, стояли, вот как сейчас, и зло следили за моими неловкими хлопотами. Однако мы в тот день остались без чая. А теперь…
— Теперь ты одной спичкой на сильном ветру разжигаешь костер, — многозначительно заметил Союн.
Сахат вдруг с безнадежным видом махнул рукой и ушел к отаре.
Проводив его снисходительной улыбкой, Хидыр сказал:
— А помните, дядюшка, как ночью хлынул весенний дождь и по песку кто-то расстелил пестрый ковер. Цветы были красные, белые, синие, даже черные. Такого изобилия цветов я раньше никогда не видел. А только май начался, и земля пожелтела, как лицо больного малярией. Вот каковы наши Каракумы.
— Это ты толкуешь о канале? — догадался Союн, садясь на песок и поджимая под себя ноги.
— А хотя бы и о канале.
— Знаешь, недавно в кош приходил агитатор из райкома. Атакулиев, кажется. После вечернего чая раскрыл толстенную книгу и начал читать, читать, тараторить. Хоть бы одно словцо понять. Улавливаю только "Ленин". У чабанов глаза слипаются. Я креплюсь, но и у меня, как у курильщика опия, голова идет кругом. Вдруг проснулся — ба, полночь. Атакулиев читает доклад о канале. Агитирует. "Друг, не хватит ли?" Обиделся. Обиделся, но утром попросил шкурку каракуля на воротник жене.
— И вы подарили? — заинтересовался Хидыр.
— Конечно, я обещал подарить, но сказал, что необходимо письменное предписание второго секретаря райкома Кидырова. Лицо агитатора побелело, словно выстиранная тряпка. С жалкой улыбкой отшутился: "Хотел тебя проверить…" Это ме-ня-аа проверить!
— А Ленин действительно мечтал о Каракумском канале, — сказал Хидыр.
— Не знаю, парень, не знаю… Знаю, что Ленин избавил моего отца и твоего отца от рабской покорности баям. Освободил мою мать и твою мать от угнетения женами бая. Это знаю.
Запустив указательный палец правой руки в густочерную бороду, Союн замолчал. А если он замолчал — жди, не торопи, не мешай. Не так-то легко заставить Союна разговориться. Да и в самом деле, пусть думает, взвешивает, прикидывает, что к чему. В конце-то концов, человеку полезно размышлять. Самые замечательные решения приходят в тишине раздумий.
Солнечное пламя бушевало у колодца Яраджикум. По городскому календарю 1954 года стояла весна, но здесь жаркое лето уже испепеляло травы.
Отара отдыхала в котловине. Лежавший у края полусонный пес при кашле овцы навострял уши.
После неизменного чабанского черного супа — кара-чорба — пастухи лакомились зеленым чаем. Поставив в ногах закопченные чайники, блаженно потели в тени шалаша, слушали приезжего шофера.
Размахивая руками, щуря маленькие глаза, парень горячился:
