Джонатан Линдейл гнал вороного сквозь ночь, практически сливаясь с ней; в его сердце схлестнулись тревога и торжество, ему самому был удивителен дикий восторг предвкушения драки, которой, вроде, он не желал... Копыта жеребца вздымали ввысь снег, серебристой дымкой окутывающей всадника; в темном бархате неба сверкали россыпи бриллиантовых звезд, и свет луны отбрасывал на мерцающий тысячами огней снег причудливо жуткие тени. В сотый раз Линдейл клял себя за то, что поехал на участки этих янки Джоунза и Мертона - теперь кошмар пепелищ возвращался к нему снова и снова, будя призраки сгоревших деревьев, закопченных фундаментов знакомых когда-то домов, воздевших к небу в немом вопросе почерневшие руки одиноких труб. "Мальчики Худа", изрешеченные огнем на кукурузном поле, возле маленькой белой церквушки, будто злая насмешка над немецкой сектой пацифистов, построившей здесь храм. Клара Бартон с рукавом, разорванным пулей, убившей раненого на ее руках минуту назад и не зацепившей женщину только чудом, в пропитанной кровью солдат юбке, облепившей ноги и мешающей идти, но полная все той же отчаянной решимости. И люди, - смятые, полуголые, раздирающие одежду в поисках ран, распростертые повсюду, по всей земле, стиснутой кольцами Анаконды от Атлантики до Миссисипи, будто сломанные куклы, и бежать некуда, потому что везде огонь, всепожирающий адский огонь... И страшный звук в ушах, как во Фредериксберге на закате, вобравший в себя стоны, стенания, мольбы о смерти и имена родных, срывающиеся в бреду с запекшихся губ... И жуткая боль, тупой иглой засевшая в виске. Энтитема, Колд-Харбор, Спотсилвейни... Названий так много - воспоминание одно... Он закричал: эхо подхватило, унося в пустоту мятежный клич, не раз будивший от векового молчания горы. Линдейлу стало немного легче, и он глубоко вдохнул ненавистный обжигающий воздух. "Уже скоро, - сказал он себе. - скоро я рассчитаюсь со всеми." Линдейл не желал новых смертей, но то, что здесь происходило, началось ни сегодня и ни вчера и не в его силах было остановить это. Что-то темное, похороненное глубоко в нем и много лет высасывающее из него жизнь, подняло голову внутри владельца салуна, делового человека, и оно, вопреки его рассудку, требовало крови, одновременно с этим возвращая Джону молодость и энергию, если ни саму жизнь. Дорога петляла и извивалась во мгле, едва отмеченная лунным сиянием, будто острое лезвие сабельного клинка, и снега было еще не так много, чтобы мешать скачке, но если он повалит снова, занося горные перевалы, и ветра не будет, город окажется полностью отрезан от всего света к Новому году. Стало немного теплее, на ресницы Джона опустилась первая снежинка и тут же растаяла. Смерзшиеся хлопья кружили в небе призрачными узорами, мешаясь со звездами и создавая иллюзию звездопада. "Не надо было туда ехать. К черту!" Мысли метались в его мозгу, отдаваясь болью в синей жилке, пульсировавшей у виска. Он трясся в седле, закусив губы и прикрыв от боли глаза, стремясь во чтобы то ни стало не пустить в сознание демонов, бившихся в его голове и рвущихся наружу: пробужденные от многолетнего сна они снова ползли изо всех закоулков памяти, жуткие и беспощадные, как сама смерть. "Не думай об этом. Если можно было бы забыть все - все свое прошлое... К черту! Они сами виноваты, их сюда никто не звал". Но он вовсе не желал такого исхода для людей, которых не знал, даже если они янки, но не мог этого остановить... или, все же, не хотел? Он мог бы ускорить свой план, но это поставило бы под угрозу успешность выполнения. Линдейл мчался в ночи, мечтая умереть, чтобы только заставить заткнуться этот навязчивый, бубнящий без остановки голос, погрузиться в благословенную тишину, будто в ванну с горячей водой. "О черт! Если б можно было все забыть..." Один патрон... всего один... Но он не мог себе этого позволить, потому что в этом мире его держало нечто посильнее боли. Всегда держало.
Было еще кое-что, о чем он не мог думать без стыда: вечерний инцидент. Линдейл поморщился. Его манеры остались далеко в прошлом, но он все же старался вести себя как джентльмен, и то, что он позволил себе устроить отвратительную сцену на глазах у этой женщины, миссис Черрингтон, о доброте которой жужжал весь город и которая вообще никак не замешана в конфликт, не давало ему покоя. "Сдается мне, все же, - прошептал Джон, - я зацепил этого паршивого янки. Они выиграли Войну... Теперь надутыми будут ходить до Второго Пришествия. Мы еще посмотрим, чья возьмет в этой заварухе... Подумаешь, тоже мне..." Он судорожно сглотнул, будучи снова на грани срыва: "Если б можно было все забыть..."
- Джон! Эй, Джон!
Линдейл машинально натянул поводья и, рванув из кобуры свой "рут-и-маклахан", попытался разглядеть человека через щелочки глаз, открыть которые из-за головной боли было выше его сил. Темная тень отделилась от стены и подошла ближе, тихонько кашлянув, серебряная звезда на мгновение отразила лунный свет. Глубоко вздохнув, Линдейл опустил револьвер в кобуру и внезапно сообразил, что он уже в городе.
