Люди сорок девятого (СИ) полностью

Потом Оуэн снова втянул в себя дым, и беспокойство в его глазах, граничившее с безумием, сменилось безразличием к окружающему, а губы тронула все ширящаяся, бессмысленная, счастливая улыбка. Морган отвернулся и зашагал прочь. К чему травить себе душу дальше, глядя как этот человек увязает в трясине. Значит вот он - тот путь, который нашел для себя Оуэн, чтобы забыть... Судя по всему, дело зашло слишком далеко, и обратного пути уже нет. Что ж, это выбор Оуэна, пусть убивает себя, если хочет. Мелкая дрожь пробежала вдоль позвоночника; однажды Морган сам забрел в подобную "прачечную", в тот вечер обострившаяся депрессия чуть не привела его к самоубийству. Сначала ему тоже показалось, что он нашел выход, но потом стрелок почувствовал, что теряет контроль. Это испугало Моргана, пожалуй, больше, чем воспоминания: он был стрелок, ганфайтер с фронтира, и часто видел, как кончают жизнь знаменитые и не очень люди, живущие с оружием в руках, не важно по какую сторону закона. Большинство из них сначала теряли Цель, потом контроль и лишь затем попадали на Бут-Хилл. Цель он потерял уже давно... Пересилив себя, Морган поднялся тогда с кушетки и ушел, а потом где-то бродил до рассвета - где, он не помнил. Лежал в каком-то грязном переулке, когда к нему вернулось ощущение реальности, а затем пришла и память: все воспоминания разом, будто бурный поток ворвались в его сознание, чуть не сведя с ума, но жажда жизни, разбуженная битвой с наркотиком, помогла ему выстоять, и с тех пор он старался обходить китайцев стороной. И сейчас, пока стрелок, стоя в морозном мраке, глядел в светящееся желтым окно прачечной, его начинало колотить при одной мысли о том, что тот единственный раз мог навсегда превратить его в такое же жалкое существо, каким Оуэн предстал перед ним сейчас. В раба, вся жизнь которого подчинена трубке с опиумом.

Руки Моргана сжались в кулаки в карманах, и он вдруг остановился, вспомнив о конверте с гениальным порождением опиумного бреда, зажатым в его ладони. "Неважно", - подумал он, глубоко вдохнув хрустящий морозный воздух, и быстро зашагал по направлению к почте.

* * *

Джонатан Линдейл лежал в одежде на постели в комнате за баром и, затягиваясь сигарой, глядел в окно. Он только что очнулся от краткого забытья, во время которого вновь маршировал босиком по Вирджинскому снегу, по тонкому льду, затянувшему лужи, почти не чувствуя боли в онемевших от холода, изрезанных и стертых в кровь подошвах, зато с ломотой в щиколотках. Тонкая пленка лопалась под его весом, острые, как бритва, осколки впивались в ноги, и кровавый след тянулся много миль не только за ним одним - за всей колонной, отмечая пройденный путь. Джона немного беспокоили раны, полученные вчера, после того как утром, когда салун еще был пуст, он, несмотря на протесты Алисы, перебрался в свое убежище. Из окон, расположенных с трех сторон, открывался замечательный вид на необъятную бесконечность небес и безымянную гору возле перевала Рэбит-Иарс, сверкающую под лучами солнца и угрожающе нависающую над городом темной глыбой сплошного мрака по ночам. При желании Джон мог видеть и задворки городской улицы, но его это мало интересовало; земля, вздыбившаяся отвесными языками, поросшая лесом, мелькающая в непостоянных тенях, быстро несущихся по воле ветра облаков, или застывшие молчаливыми истуканами утесы, охраняющие эту древнюю страну от непрошеных гостей, будили смутные детские воспоминания, и скалы, казалось, разговаривали с Линдейлом, будто старые друзья, на неведомом ему языке... Ненадолго он задремал, но мгновенно очнулся, глубоко втянув в себя воздух: ему привиделось, что он снова, всхлипывая от голода, будто голодный енот, рвет окоченевшими пальцами ранец еще не остывшего янки в поисках хоть какой-то еды, а в голове крутится до боли навязчивая мысль о том, как бы не забыть забрать и сапоги, которые, наверняка, будут адски жать, но налезть должны. Джонатан Линдейл несколько минут сидел неподвижно, пытаясь разобраться, где кончается сон и начинается реальность. В первые минуты после ночных кошмаров у него нередко возникала дикая мысль, что реален тот, другой мир, где война продолжалась, а нынешняя жизнь - всего лишь кратковременное забытье на привале где-то возле Атланты. За окном сгущались сумерки и глухо завывал ветер, вынуждая одинокую ветку клена, словно заплутавшего путника, стучаться в окно. Линдейл зажег керосиновую лампу и, протянув руку, взял с полки первую попавшуюся книгу. Это был "Грозовой перевал", казалось, еще хранивший смутный аромат его матери, как и паутинки давно засохших цветов, кое-где попадавшихся между страниц. Джон открыл роман на середине наугад. Он читал машинально, не сознавая смысла прочитанного, но и не думая о прошлом.

Осторожно открыв дверь так, что петли не издали ни звука, Алиса на цыпочках проскользнула в комнату и замерла с подносом в руках, разглядывая озаренные желтоватым светом лампы и, казалось, немного смягчившиеся черты склонившегося над книгой мужчины.