- То, что вы, Богацкая, миленькая, вам, конечно, не раз говорили и без меня. Я же считаю своим долгом указать вам на ваши безусловные способности к математике. Способности, дорогая моя, - это капитал, и вам следовало бы серьезно подумать, как наилучшим образом поместить его. В принципе я не сторонница высшего образования для девушек. Но ведь вам, дорогая, наверно, придется работать. Университет в Цюрихе мог бы, очевидно, наилучшим образом подготовить вас к этому. Маменька, услышав про Цюрих, только фыркнула:
- В Швейцарии одни анархисты учатся.
Другой раз, когда Володя завел с ней разговор про женское образование, Вера Пантелеймоновна отрезала еще строже:
- Оставьте, господин студент. Про заграничную науку и без того наслышаны: сегодня курсы, а завтра противу особы государя императора злоумышление. Вот выйдет Оленька замуж - так не то что в Швейцарию, хоть в Америку пусть отправляется. А пока при мне - знай сверчок свой шесток!
Замуж… Кому она нужна такая? Ростом мала, Володе только по грудь. Нос, как у маменьки, кверху. Ресницы и брови светлые. Только косы ничего - русые. В Одессе это редкость. Кажется, Володе они нравятся. Но разве он скажет? Бука. Только и может разговаривать что о своих науках. Вот он вылезает наконец, медведь сонный.
Хавкин стоял в дверях, зажмурившись, прикрыв рукой глаза от солнечного, хлынувшего в лицо потока. Ничего как будто и нет в нем особенного. Голова большая, шея тонкая, да и плечи покаты, сразу видно - не силач. И все-таки для нее этот лобастый и губастый мальчишка милее всех. Следовало, наверно, сделать вид, что она не заметила его, пусть бы сам подошел и поздоровался. Но, как всегда, у Оли не хватает терпения разыгрывать благовоспитанную барышню. Вскочила, подбежала, глядя снизу вверх, зашептала взволнованной скороговоркой:
- У тебя в комнате вчера утром обыск делали. Фаддей Фаддеич, околоточный надзиратель, с каким-то господином в штатском приходил. Маменька тебе ничего не велела сказывать… Околоточный ей бумагу показывал, будто тебя из университета исключили. Это правда, Володя? Тебя исключили? Да? Ну скажи…
Серьезные, широко расставленные глаза Хавкина глядят поверх ее головы. Кажется, его не трогает ни самый обыск, ни ее волнение. Что за бесчувственный человек!
- Ну, исключили. И что?
Оля ахнула. Как он может так спокойно? Ведь еще совсем недавно сам же объяснял ей, что университет для него - все, что без надежды стать со временем настоящим ученым он не мыслит жизнь.За что же хоть исключили-то?
Наверху черной лестницы как будто скрипнула дверь. Молодые люди переглянулись. Неужели мадам Богацкая? Оля решительно схватила Володю за руку, потянула к калитке. Пусть маменька бранится потом сколько угодно. Сейчас им надо довести разговор до конца.
Большинство одесских улиц в этот час еще пустынны, но вдоль Коблевской, направляясь к Новому рынку, давно тарахтят по булыжнику крестьянские возы, и наиболее искушенные кухарки спешат с кошелками, чтобы застать «дешевый базар». В деловом утреннем потоке на студента и девушку никто пе обращает внимания. Их беседе ничто не мешает. Но Володя тянет с ответом.
Оля даже не догадывается, насколько неуместна их встреча именно сегодня. Исключение свое Хавкин пережил еще три недели назад. Пережил остро, но быстро успокоился. Надо было думать о хлебе насущном. Он продолжал ходить каждое утро из дому, как будто на лекции, чтобы, с одной стороны, не вызывать лишних расспросов хозяйки, а с другой - подыскать какой-нибудь заработок. Прежние источники доходов иссякли. Да их и было не так уж много. Университетская подачка - двугривенный на обед - да строго оговоренное даяние старшего брата - пятнадцать рублей в месяц на все время учения. Учение прервано - кредит исчерпан. Несколько раз попадались ему в газетах как будто подходящие объявления: искали студента-репетитора к гимназистам младших классов. Но Хавкин выжидал. В глубине души оставалась надежда, что профессор Мечников все-таки уговорит начальство, и семерых исключенных вернут в университет. Однако друг студентов Илья Ильич Мечников сам в знак протеста подал в отставку и даже, как говорят, вознамерился покинуть Одессу. Один за другим возникали и лопались и другие прожекты, но время шло, денег становилось все меньше, и наконец они иссякли совсем. Остался последний рубль и