- Ах, Вольдемар, вы не должны на меня сердиться. Этот больной совершенно выбил меня из колеи. Я забыл сказать вам… Письмо пришло еще перед обедом. Они отказываются. Совершенно. Прислали какое-то несуразное объяснение с ссылкой на неудачи Феррана. Но это все полбеды. Главное, что из-за меня вы отказали этому англичанину. Ах как скверно! Может быть, с ним еще можно побеседовать? Я сам готов…
Выскользнувшая из рук недомытая пробирка со звоном покатилась по столу. Петербург отказал? Но это невозможно! В сегодняшнем номере «Киевлянина» снова длинный список жертв холеры.
Как же так? С письмом из России связаны все планы, надежды, мечты, все… Отказ - значит, снова нельзя вернуться домой. Значит, опять чужбина. А он уже написал старику в Бердянск о скорой встрече. Как же так можно?
Вопросы, вопросы… Как пузырьки в сельтерской, они всплывают, всплывают и лопаются - без ответа.
Но о чем это так волнуется шеф? При чем тут Лили? К черту Лили! К чертям его деньги! Ничего из своих опытов Хавкин не собирается держать в тайне. Секретность в науке - преступление против науки. В сегодняшней же вечерней газете каждый сможет прочитать, как готовится вакцина. А кому не ясно, пусть приходит в лабораторию и узнает любые детали.
Ру все еще сидит у окна в своей странной, застывшей позе. Вид у него совсем убитый.
До конца рабочего дня еще три часа, но Владимиру невыносимо больше оставаться в лаборатории. Ему хочется побыть одному, унять обиду, которая не дает забыть о случившемся. Шеф не возражает. Пожалуйста, пожалуйста. У него виноватые глаза. Конечно, доктор думает, что если бы он вовремя рассказал о письме из Петербурга, то Хавкин просто поладил бы с Лили.
На последней площадке лестницы, где утром он встретил Клера, Владимир вспоминает о вечернем выпуске «Иллюстрасьон». Поздно. Никому не нужны ни обещанные журналистом добровольцы, ни призрачная газетная слава, которую Клер рекомендовал не презирать хотя бы ради успеха научных исканий… Чепуха!
Все эти побрякушки Владимир готов променять на одно слово правды: почему все-таки в Петербурге отвергли вакцину? Несмотря на письмо Пастера, несмотря на все разгорающийся пожар эпидемии. Почему?
29 июня в Петербурге состоялось частное собрание представителей медицинской науки для обсуждения вопроса о предохранительных прививках азиатской холеры по способу, предложенному ассистентом проф. Ру в Институте Пастера г. Хавкиным.
В совещании участвовали директор Императорского ипститута экспериментальной медицины тайный советник Э. Ф. Шперк, главный военно-медицинский инспектор почетный лейб-медик тайный советник А. А. Реммерт, лейб-педиатр тайный советник К. А. Раухфус, СПБ столичный врач-инспектор Г. Баталии. Главный врач городской барачной больницы Н. И. Соколов, управляющий медицинским департаментом д-р Епифанов, бактериологи Рапчевский, Левин и др. Присутствовавшим были прочитав ны письма, полученные от Пастера и Ру, которые дали самый лестный отзыв о рекомендованном г. Хавкиным методе, а также письмо г. Хавкина, в котором последний сообщает о своей готовности демонстрировать перед русскими врачами свой метод. Доктор Рапчевский высказался в том смысле, что вопрос о предохранительных прививках не новый, так как уже 7 лет назад их применял Ферран в Испании, и что вследствие этого не представляется достаточных оснований к производству опытов на людях, тем более что пока установлена лишь безвредность производимых г. Хавкиным прививок.
Ввиду этого выражено было мнение, что следует ограничиться пока лабораторными исследованиями; опыты на людях следует делать разве только в тех местностях, где холера эпидемична (постоянна), например в Сиаме.
Собранию было предложено также высказаться по вопросу: следует ли пригласить в Петербург проф. Ру и г. Хавкина, но г. Соколов и некоторые другие участники заседания заметили, что лабораторные опыты и клинические наблюдения можно производить у нас и без участия проф. Ру и г. Хавкина.
«Новости и биржевая газета» № 207 С.-Петербург, 30 июля 1892 года.
Так поступают даже очень сильные животные: раненные, они стремятся уйти в свою нору.
Владимир шагает через две ступени. С площадки четвертого этажа в его мансарду ведет крутая винтовая лестница. За три года в Париже по Рю Вожирар, 8 он не раз проклинал это цирковое сооружение. Но сейчас преодолевать железные виражи даже приятно: крутой подъем отнимает силы, которые он сам жаждет израсходовать. Да, его больно ранило. Но, вместо того чтобы обескровить, ослабить, проклятое письмо пробудило волну яростного возмущения. Не надо быть мудрецом, чтобы понять, почему
