Поездка Вавилова по странам Средиземноморья напоминала первые шаги опытного садовника, который только что принял в свое ведение запущенный, хотя и богатый плодами сад. Здесь все в беспорядке. Никто толком не знает, какие деревья, кустарники, травы где растут; какой урожай дают, откуда что привезено. От садовника ждут указаний. И в свое время он несомненно приведет сад в порядок. Но пока, шагая по неведомым дорожкам, он сам каждую минуту оглядывается вокруг, не скрывая восторга и изумления. Живой взгляд Вавилова везде находит для себя что-то необычайное, важное, интересное. «В Греции [обнаружил] ряды оригинальных видов. Не видя их, каюсь, думал, что напутали систематики. Оказались реальные существа». На Кипре его поражают бобы, редька наподобие моркови, оригинальные пшеницы. Из Дамаска: «Я нашел здесь дикую пшеницу в местах, не указанных в литературе». Из Палестины: «Был два дня в пустыне Аравийской. Нашел огурец пророков». Он хвастается огурцом и огромными бобами, как ребенок новой игрушкой, как девушка нарядным платьем, самозабвенно, очарованно. Дело даже не в его, Вавилова, розысках, а в том, что есть такие чудеса на свете.
Постепенно обилие находок дает новое направление уму. Исследователь не перестает восхищаться чудесами природы, но все чаще задумывается о закономерностях в расселении растений. И когда удается нащупать родину того или иного зеленого кормильца, в письмах, адресованных в Ленинград, возникает как бы легкий всплеск уважения к себе, к собственным силам. Очень легкий всплеск, заметный только для самых близких. «Все основания [полагать], что ervilium ervilia (разновидность вики. -
узду жесткой самокритичности. Ему тоже хочется выразить удовлетворение проделанной работой. И тогда у самого края почтовой открытки возникают две коротенькие строки: «До черта нужно еще исследовать Средиземье. Буду пытаться это сделать». И все.
Но главные переживания в сфере научной вызывают у Николая Ивановича не бобы и клевер, не овощные и плодовые. Разобраться в их происхождении, в общем, удается. Зато подлинно загадочным сфинксом для ботаников мира вот уже сто с лишним лет остается пшеница. Рассеявшись по свету, она, кажется, совсем утратила память о предках и о родном доме. На пороге XX столетия германский специалист по географии растений Сольмс Лаубах убежденно заявил: «Родина культурной пшеницы утеряна навсегда». Вавилов не торопится признавать науку побежденной. В Афганистане он уже сделал важные открытия. Теперь, в странах Средиземного моря решил докопаться до корней давней загадки. Он даже усложнил свою задачу, так как етце перед поездкой высказал уверенность, что твердая и мягкая пшеницы имеют две различные родины, два центра, расположенных на разных материках.
Мудреная эта проблема потребует от нас некоторого отступления в прошлое.
Мягкая пшеница - тритикум вульгаре, - с именем которой связано процветание рода человеческого, занимает, оказывается, свое главенствующее положение среди злаков земли сравнительно недавно, каких-нибудь две тысячи лет. До этого Homo Sapiens не менее 10 - 15 тысяч лет возделывал дикую пшеницу, так называемую однозернянку. На однозернянке вскормлены древнейшие государства Двуречья, ею питались предки героев гомеровского эпоса, жившие за несколько тысячелетий до битвы под стенами Трои. В руках человека однозернянка утратила привычки дикаря: зерно ее укрупнилось, и она перестала самовольно рассыпать свой урожай по земле до прихода жнецов. Ученик и друг Аристотеля Теофраст (III век до н. э.), автор «Исследования о растениях», высоко ценил однозернянку за то, что она нетребовательна к земле и хорошо родит на бедных почвах его родной Греции. Но Теофраст знал уже и другую пшеницу, разводимую в Египте, - полбу.
Полба - тоже первоначально дикарь - вошла в человеческий обиход позже однозернянки и, очевидно, превосходила свою соперницу урожайностью. Выходец из Азии, она в очень раннюю пору попала в Европу. Археологи нашли ее зерна в тех слоях земли, что сохранили остатки человеческой культуры восьмитысячелетней давности. Дожила полба до наших дней: русские крестьяне из поволжских и прикамских деревень сеяли ее еще в прошлом веке. Недаром пушкинский Балда, нанимаясь к попу, выговаривал себе в харчи кашу из мелкого зерна этой прапшеницы.
