Этот афоризм не только неточен — он еще и противоречит урокам истории. В основе всех дохристианских культур, как «классической» античности, так и культур народов, называемых в те времена «варварскими», лежал досуг, otium. Усилия, необходимые — безусловно необходимые — для выживания человеческого рода, совершались рабами; даже те виды деятельности, которые можно было бы счесть продуктивными: охота или война ради материальных благ, молитва или рассуждение ради духовного удовлетворения, — имели откровенно игровой аспект. Эта позиция достойна понимания и похвалы, она «благородна» в первоначальном смысле этого слова. Значит, обратное было бы ignobilis (недостойным), в том числе обмен между людьми, нечто противное otium — negotium, торговля. Но не будем чересчур увлекаться игрой слов. Есть философская позиция, согласно которой поиск удовольствия в праздности считается движущей силой социальной жизни, и у гедонизма есть свои певцы; но постепенный отказ от рабства, мысль о том, что труд может сам по себе быть наградой, поскольку требует тягостных, но спасительных усилий, постепенно прокладывают дорогу к идее труда как пути к духовному искуплению. Конечно, библейское проклятие в момент грехопадения четко указывает, что труд ниспослан в наказание; но позже Иисус скажет Марфе, теряющей терпение у кухонного очага, что именно Мария, созерцательная и праздная, избрала «благую часть». Сам он, правда, называл себя сыном плотника и набирал апостолов среди ремесленников.
То есть праздность становилась «святой», поскольку лишь она позволяла посвятить себя Богу; нельзя путать лень, грех инертности и бездеятельности, надругательство над людьми, с праздностью — добродетелью, приближающей нас к тому, что на Востоке назвали бы нирваной. В первые века христианства был достигнут новый этап: труд изнуряет; предаваться ему с ожесточением, как монахи, — значит умерщвлять плоть и подавлять любой нездоровый порыв; ora et labora, «молись и трудись», — твердили монастырские уставы. С того времени отношение к труду постепенно меняется: из наказания, пусть даже добровольного, он превращается в освященную деятельность. Именно труд дает свободу; правда, рабам, может быть, понять это было бы не очень легко — но от них не требовали внимать мыслителям. Поэтому с каролингских времен стали утверждать, что труд — это священное предназначение человека; сам Бог потрудился, чтобы создать мир; в XIII веке Жак де Витри провозгласил с амвона: «Кто не работает, тот не ест».
У нас хватает всевозможных источников, способных дать полное представление об этом труде: цеховые уставы, конститутивные тексты, рассказы и стихи, иконография, в том числе календари, и данные археологии, касающиеся инструментов. В течение тысячи лет средневековья люди смутно догадывались, что хронологические или технические нюансы имеют значение. И все же попытаемся установить некоторые константы. Прежде всего одно замечание, касающееся лексикона: слова travail (труд) в средние века не существует. Термин tripalium, от которого оно происходит, означал треножник, применявшийся, чтобы удерживать круп лошади в момент, когда ее подковывали. Тот факт, что впоследствии этим словом стали называть орудие пытки, со всей жестокостью отражает мучительный и негативный аспект труда. В текстах, как и в устной речи, в те времена использовали слова labor, actio или opus, что означало «напряжение», «продвижение» или «произведение»; в каждом из этих терминов, бесспорно, есть смысловой компонент «усилие». Целью труда было создание объекта или передача послания; земледелец, ткач, купец, но также клирик и воин — все они «трудились» сообразно положению и орудиям. Но попытки охарактеризовать природу трудовых отношений при помощи теории или системы, предпринимаемые сегодня многими исследователями, представляются особо бесполезным занятием. Историки, благоговейно ссылающиеся на Адама Смита, Рикардо, Мальтуса, Маркса или Вебера, занимаются сборкой и разборкой механизмов, где напрочь отсутствует психологическое измерение, которое важно для меня в данный момент. Трудом управляют неписаные законы, делающие любое социологическое описание ложным и оправдывающие, по моему мнению, тот «натуралистический» подход, которого придерживаюсь я, как читатель уже, без сомнения, заметил. Я вижу три таких закона, и когда они уступят место другим, можно будет сказать, что средневековье «закончилось» и наступило Новое время.
