– У нас остался еще один, последний юридический механизм, а именно – написать министру внутренних дел с просьбой о королевском помиловании.
Махмуд закрывает глаза, не думая о том, как странно выглядит; ему просто нужно, чтобы его окутала пустота, чернота.
– Мистер Маттан, вы меня слушаете?
– Долго? Долго мне еще осталось? – Его глаза все еще закрыты.
Солиситор испускает вздох – протяжный усталый вздох.
– Казнь перенесли на третье сентября.
Почему эта дата кажется такой важной? Махмуд теряется в догадках, трет глаза основаниями ладоней, но припомнить ответ не может.
– Я немедленно напишу министру внутренних дел.
– Вы сказали «королевское», так оно королевское или правительственное?
– В данном случае это королевская прерогатива, или право, осуществляемое министром внутренних дел.
– Просто позвоните ей, вашей королеве, и скажите ей – пусть посмотрит на меня, посмотрит на мою жену, – он говорит, и брызги разлетаются с его губ, – посмотрит на моих сыновей, посмотрит на доказательства, и спросите ее, гожусь ли я, чтобы меня повесили? На ваших судьях и политиках я ставлю крест, среди них нет ни одного человеческого сердца. – Махмуд встречается взглядом с солиситором, его гнев рассеивается, оставив лишь темный провал за глазами.
У солиситора убитый вид, словно он доигрывает до конца партию в крикет, зная, что шансов выиграть у него нет, ведь начинается дождь, да и зрителей слишком мало, некому за него болеть.
– Иногда прошения… – начинает он, но смотрит на Махмуда с его встрепанными волосами и мрачным, затравленным лицом и сознает, что он не из тех, для кого учреждены прошения. – А теперь я прощаюсь с вами, мистер Маттан, мы можем лишь надеяться, что министр проявит милосердие.
– До свидания, солиситор, и, если вы сделаете все возможное, Бог восславит вас за это, – говорит Махмуд, протягивая руку.
Солиситор замирает.
– Просто пожмите ее, может, я вижу вас в последний раз, надо же начать вести себя как полагается.
Махмуд крепко пожимает бесцветную, пахнущую лосьоном руку солиситора.
– Если вы сделаете все возможное, да благословит вас Бог, – повторяет он, стараясь не делать акцент на «если».
– Огромной вам удачи, мистер Маттан. – Он кивает.
– Все и всегда сводится к удаче, – говорит Махмуд и встает, готовясь к возвращению в камеру, к клаустрофобии.
До него доходит позднее днем, когда он сидит на койке, разложив поверх простыни детскую головоломку. Третье сентября же. Махмуд начинает смеяться, горький недоверчивый смех исходит из самых глубин его груди.
Перкинс и Уилкинсон с усмешкой переглядываются.
– Над чем хохочешь? – спрашивает Уилкинсон, у которого подрагивают губы.
Махмуд не в силах ответить, он откидывается назад, держится за грудь и смеется, смеется без умолку.
– Не надо так, а то заразишь и меня, – ухмыляется Уилкинсон.
– Такими шутками надо делиться, – подначивает Перкинс.
Махмуд хлопает себя по бедру:
– Вы не поверите!
Перкинс и Уилкинсон тоже смеются, Махмуд вытирает глаза.
– Ни за что не поверите!
– Чему? – восклицает Уилкинсон.
– Меня… хотят… повесить… в день рождения моего старшего сына.
Махмуд вышагивает из угла в угол, новая пара охранников при этом напрягается, но остановить его даже не пробует. Он поглядывает на них – мужчину с обгоревшим розовым лицом, которое словно светится в надвигающихся сумерках, и мускулистого, симпатичного парня с шотландским акцентом.
