– На Сингха! – шипит тот, кто начал первым, и его плоская лысина становится заметной: запрокинув голову, он указывает на наружную лестницу, ведущую в дальнее крыло.
Махмуд тянет шею, положив руку на плечо Ллойда, чтобы приподняться повыше.
Индиец в бледно-голубом тюрбане появляется между черными копьями, которыми ощетинился верх кирпичной ограды двора. Широкий в спине и длиннобородый, как пророк, он двигается с неуклюжей грацией танцующего медведя, его руки закованы в наручники, он спешит, чуть ли не подскакивая на каждом шагу, следом за тюремщиком, оба проходят под аркой и скрываются из вида.
– Вот жирдяй, а? – кричит кто-то, и после секундной паузы заключенные во дворе разражаются дружным хохотом.
– С ним веревкой не обойдешься! Скорее уж цепь понадобится жадному ублюдку.
– Чего ж капиталы-то не наращивать, если кормят от пуза.
– Слышь, ваша честь, ты смертный приговор сколько хочешь выноси, главное, чтобы стейк мне прожаривали как следует.
– Да какой ему стейк, пацан, он же индуист! Они рисом со специями пробавляются.
– Мусульманин он, болван!
– Дебилы вы все, этот человек сикх! Даже по имени видно! Никто не сидел с ним, что ли?
– Я сидел. Кто хочет знать, как зовут индийца, который везде поспел? Биндар Дундат…[10] Это бесплатно, парни, пользуйтесь.
Одни слушатели стонут, другие фыркают, но общее настроение и странный холодок, который ощущает Махмуд, глядя, как уводят приговоренного к казни Аджита Сингха, улетучивается, когда заключенные отказываются проникаться им.
– Как это говорится у англичан? – толкает его в бок Ллойд.
– Что? – спрашивает Махмуд, наморщив брови.
– Тот человек… похоже, его гусь уже зажарен[11].
– Подумать только, судьба привела его сюда аж из самой Индии.
– Как думаешь, долго тебе здесь торчать?
– Слушай, да я выйду еще до конца недели.
– Вот и я тоже.
– Кто сказал?
– Богом клянусь, старина, достала меня эта дыра.
– Уверен, что больше у них на тебя ничего нет?
Махмуд перестает обрывать заусенец на большом пальце и ложится на свою койку. Вспоминая последние несколько недель, он убеждается, что за ним ничего не числится, разве что на скачках в Ньюпорте он обчистил карманы одного старикана.
– Ничего.
– А ты слышал про ту еврейку, которую ограбили и убили прямо у нее в лавке на Бьют-стрит?
– Кто же об этом не слышал?
– Хороший был у нее там сейф, большой. Завидная добыча.
– Думаешь? А по мне, так она мелочовкой торговала.
– Ты у нее хоть раз бывал?
– И не один. Рубашки покупал, платья жене.
– Я слышал, злая она была, настоящая еврейка, из тех, кто слышит звон монет в твоих карманах, даже когда переходишь улицу.
– Однажды она пыталась всучить мне упаковку рубашек, а там двух не хватало.
– Ну а я о чем говорю? Должно быть, не на того нарвалась. Сцепились, она умерла, а он такой думает: а с чего мне уходить отсюда с пустыми руками? Непреднамеренное убийство – так это называется.
– Кому в голову придет сцепиться с женщиной и схватиться за нож?
– А это был нож? Я не знал.
– Или бритва, неважно, все равно оправданий нет.
– Если этот человек убедительно все растолкует полиции, ручаюсь, к нему проявят снисхождение.
– Где ты видел, чтобы они проявляли снисхождение к человеку? Разве что у него есть деньги или знакомства. Я сам видел, как они будили белых нищих пинком в голову.
– Не, старина, надо уметь умасливать их, они же простые парни, только в форме, а полицейские и бандиты нужны друг другу: они придают смысл нашей жизни, мы – их.
Махмуд не верит: что это еще за
– Никакие они не простые парни, и в моей жизни они точно
– Да я что хочу сказать… все, что человек делает в жизни, – это способ выглядеть как можно лучше.
– А ничего не говорить им, ничего, кроме вранья, – единственный способ говорить с полицией. Держи рот на замке или уводи их как можно дальше оттуда, куда тебя хотят привести. А если не понимаешь этого, возвращайся к себе в страну.
Ллойд смеется:
– Не торопи меня, старина, я сам знаю, когда вернусь. Первого января 1960 года. Вот дата, которую я себе пообещал, тогда и уеду, и ни минутой раньше, разве что у Всевышнего на этот счет свое мнение.
– А почему шестидесятого?
– Потому что тогда проживу ровно десять лет в старушке Бриташе, десяточку, и смогу сказать, что видел ее, жил в ней и уехал из нее. А ты собираешься обратно к себе в пустыню?
– Я об этом не думаю, пока мальчишки не подрастут, мне нет места там, где их нет.
– Ручаюсь, ты какой-нибудь принц, или сын вождя, или двоюродный брат самого Селассие.
– Кто – я? – Махмуд издает смешок, который словно застревает у него в горле. – Шутишь? У нас лавчонка в Харгейсе, ну, и голов десять верблюдов пасутся в пустыне с остальным стадом нашего клана. Ничего такого, чтобы спешить на родину… мой отец был коротышкой, как Селассие, только это у них и есть общего.
– Значит, сюда ты прибыл, чтобы попытать удачу, как все мы? Мои школьные товарищи говорили, что старушка Бриташа уже стоит на коленях, так что надо мне приехать и взять ее сзади. – Он гогочет.
