— До меня дошло, что у Вулфа водится трубочный табак.
— Сказано — сделано, — говорю я, вытаскиваю клочок бумаги и пишу на нем:
Кому: El Lobo. Cde, 58 Bon[114]
От кого: Teniente Lopoff. Cde 2а C'ia[115]
Относительно: табака
Teniente Lopoff и его Sargento-Ayudante[116] Bessie хотят знать, сочтет ли возможным El Capit'an el Lobo[117] уделить им вышеупомянутый продукт в количестве, потребном для изготовления нескольких самокруток.
Аарон расписывается, и я являюсь к Вулфу (оторвав его от чтения «Иосифа в Египте» Томаса Манна) и отдаю честь. Он пробегает глазами нашу бумажку, хмурится и, вглядевшись в меня, рявкает:
— Говорил я Лопофу или не говорил, чтобы он завел себе адъютанта испанца?
— Говорил.
— Тогда в чем же дело?
— Разве я сторож commandante[118] моему?
— Бесси, — говорит он и тянется в карман за кисетом. — Сгинь с моих глаз.
— Muy bien, — говорит Аарон. — С паршивой овцы хоть шерсти клок — больше ты ни на что не годен, давай я сверну. Ты даже сигарету свернуть толком не умеешь.
Мы молча курим, затягиваемся так глубоко, что кружится голова. Я вижу — мысли Аарона где-то далеко, но, когда он спрашивает: «Как узнать, любит тебя женщина или нет?» — я ошеломлен настолько, что начисто теряю дар речи. А он шарит в кармане и вытаскивает оттуда письмо, одно из редких писем от той девушки, которой он пишет так часто и так пространно.
— Слушай, а что, если ты прочтешь это письмо и скажешь свое мнение о нем? — говорит он.
— На самом деле тебе вовсе не хочется, чтобы я его читал.
— Нет, — говорит он и сует письмо обратно в карман.) Раньше у нас была такая дежурная шутка: «Слышал новость?» — на что следовало ответить: «Как же, как же, нас вот-вот отзовут». — «Что, что?» — «А вот что: всех добровольцев вот-вот отзовут из Испании». — «Вот гадство, — полагалось ответить на это, — а я-то было собрался жениться и обосноваться тут навек». Потом хороший тон требовал запеть песню.
которую, пожалуй, рискованно переводить. Зато теперь, если сказать: «Слышал новость?» — тебе ответят: «Слушай, неужели они стали бы затевать все это попусту? Комитет снова собирался, на этом совещании выработали новый план, с которым все согласились. Англия, Франция, Германия и даже Италия решили послать в Испанию комиссию и уже внесли на нее деньги. Советский Союз согласился…» — тут ты прерываешь: — «С известными ограничениями». — «Да пошел ты со своими ограничениями. План отправили одновременно и республиканскому правительству, и Франко. Мне один парень сейчас сказал — ему сообщили прямо из первых рук, — что не пройдет и двух недель, как нас отделят от испанской армии; потом придется подождать, пока нас не пересчитают. Он мне даже сказал, где разместят лагеря, в которых нас будут пересчитывать. На побережье, чтобы прямиком оттуда погрузить на пароходы».
Ребятам отчаянно хочется верить, что их отзовут, да я и сам отчасти начинаю в это верить; чем ближе кажется нам отправка на фронт, тем больше нам хочется, чтобы нас успели отозвать, прежде чем мы погибнем в бою. «Елки зеленые, — говорят ребята. — Мы ведь давно уже небоеспособны, даже для пропаганды мы больше не нужны. Всему миру известно, что мы скисли». — «Всему миру известно, а «Дейли уоркер» нет», — обязательно вставит тут кто-то. «На то есть причины…» — «Так-то оно так, только ты послушай — правительству сейчас ничего умней не придумать: если нас отправят домой, тогда оно может припереть Франко к стенке, сказать: «Мы своих добровольцев отослали, теперь твой черед. Иначе жди беды». — «Да уж, точно, ничего умней сейчас не придумать». — «А ты дальше своего носа не видишь — это ясно как день, все к этому идет. Дело в шляпе».
(Аарон вваливается в chavola, размахивая листком бумаги.
— Получил! — вопит он. — Получил! Всех обскакал! Вы все от зависти сдохнете!
— Что это у тебя, товарищ? Документы на отправку домой? — спрашивает Харолд Смит.
— Salvo conducto[120] В Барселону.
— Можно подумать, ты в Европу собрался, — говорит Харолд, и Аарон бросает на меня взгляд, трудно поддающийся определению и одновременно содержащий вполне определенный намек.
— Где ему понять, — говорит он.
— То-то и оно, — говорю я. — Куда ему — он ведь всего-навсего комиссар.
— Зато комиссары очень злопамятные, — говорит Аарон.
— От комиссаров хорошего не жди.
— Синица у тебя в руках лучше, чем журавль в руках у комиссара. А знаешь, я и сам бы не прочь походить в комиссарах.
— Нет, нет, — говорю я. — Только не это, что угодно, только не это!
… Я поглядываю на командира.
— Ты мне вроде говорил, что не мог бы иметь дело со шлюхами.
— Раньше не мог, — говорит Аарон, — а теперь смогу. Пропади оно все пропадом. А вдруг мне никогда больше не придется спать с женщиной?)