Купе переполнены, в тусклом свете окрашенных в синий цвет лампочек не различить лиц попутчиков. И я сажусь у окна, пытаюсь заснуть. В окне выбито стекло, из него несет холодом. Однако расходившиеся нервы, расстройство желудка и возбуждение (поездки в поезде всегда поначалу возбуждают меня) — все это вкупе не дает мне заснуть. И я перебираю в уме события последнего времени. Бригаду «на несколько дней» перебросили с передовой в длинную извилистую лощину — считается, что она находится на полпути между нашими позициями и позициями фашистов. Это заблуждение вызвано тем, что с одной ее стороны наши батареи целый день бьют по фашистам, а с другой — фашистские батареи упорно стараются нащупать наши. И вот — над головами бойцов, пересекаясь, со свистом летят снаряды. Стащив с себя гимнастерки, бойцы лежат под чахлыми сосенками, охотятся за вшами. Я прочесываю батальон в поисках новостей, но мне не удается узнать ничего такого, о чем стоило бы поведать в печати: XV бригада не отступала, ей не довелось побывать в окружении и т. д. Ребята надеются, что их отведут за Эбро, дадут отдохнуть вдоволь, — я не слишком-то в это верю, но оставляю свои соображения при себе.
Что поражает больше всего — разрыв между общей деморализованностью бойцов и тем, как отчаянно они дерутся в этом секторе, в Сьерра-Кабальс. Пока не начнется бой, всегда кажется, будто они так деморализованы, что побегут толпами или по крайней мере не поднимутся в атаку и отступят без приказа. А едва начнется бой — и они, не щадя жизни, дают отпор врагу, рвутся в наступление. Словом, та же картина, что на высоте 666 в Сьерра-Пандольс. Стоит им несколько дней отдохнуть от передовой, они только и говорят, как бы хорошо смотаться в отпуск, в Париж, да когда же их наконец репатриируют, ворчат, уверяют, что с них довольно, повоевали — и будет. Явление это довольно неожиданного свойства, зато оно убедительно доказывает, что, в сущности, антифашистские убеждения наших ребят очень прочны. Испанские парнишки, хотя они в основном попали в армию по призыву и хотя среди них немало неустойчивых и ненадежных, тоже неплохо воюют. Они наконец начинают понимать, за что идет эта жестокая война. Они в отличие от интербригадовцев, которым давно все ясно, еще не знают, что от этой войны никому не уйти, но постепенно начинают это понимать. (А теперь они, наверное, знают это лучше всех — во всяком случае, те из них, кто остался жив.)
Я прошу Джорджа Уотта, комиссара линкольновцев, отрядить в мое распоряжение Джима Ларднера, но Джордж говорит, что он не может без него обойтись; Джим — отличный командир отделения, один из лучших у них, один из тех бойцов, вокруг которых нужно будет снова сплотить батальон.
— Он принесет больше пользы как писатель, — доказываю я.
— Мне кажется, ему еще далеко до хорошего писателя, — говорит Джордж. — А так он приобретет опыт, который поможет ему созреть, сделаться хорошим писателем…
— Если он уцелеет, — говорю я.
Джордж смеется и говорит:
— Правда твоя.
Вулф поддерживает Уотта, но больше упирает на то, что теперь, когда в батальоне осталось всего двести восемьдесят человек, каждый боец на счету. Я очень раздосадован, и вместо Джима мне под начало отдают Лука Хинмана.
— Лук совсем вымотался, — говорит Вулф. — Такая работа ему в самый раз, он долго пробыл на передовой. Вот только есть ли у него журналистский опыт?
— Он хороший писатель, — говорю я. — Он работал в газете. (И то и другое ложь.)
Решено, Лук будет замещать меня, пока я съезжу в Барселону, а потом станет моим помощником; я рад, что рядом со мной будет Лук, он славный парень, надежный товарищ, и в моей душе он каким-то образом занимает место Аарона.
Когда тусклый свет зари проникает в еле ползущий обшарпанный поезд, я вижу, что купе битком набито крестьянами. Напротив меня сидит молоденькая девушка, очень недурная собой, ее колени касаются моих колен. На ней поношенное платьице, ее голые руки и ноги не отличаются чистотой, но лицо у нее приятное. Она улыбается мне, угощает меня лесными орехами из бумажного пакета. Я благодарю ее.
— Вы устали, товарищ, — говорит она. — Вы заснули.
— Да.
— Вы едете с фронта?
— Да.
— Inglés?[174]
— Нет. Norteamericano; de los Estados Unidos[175].
— Мой жених — интернационалист, — говорит она. — Может, вы его знаете? Он повар в Одиннадцатой бригаде.
— Нет, — говорю я.
В Барселоне она сходит на первой же остановке, и я с сожалением расстаюсь с ней; я схожу на следующей, но девушка остается в моей памяти, и я думаю: интересно, где может быть сейчас ее жених.
