Мы смеемся, я рассказываю Луку, как проводил время в Барселоне, как я за три дня шесть раз принимал ванну (отчего моя чесотка начала проходить); как Герберт Мэтьюз угощал нас настоящим виски с содовой в своем номере «Мажестика»; чем меня кормил Эд Рольф и как меня поразило, что я еще не отвык пользоваться ножом, вилкой и ложкой и не забыл, как сидеть за накрытым белой скатертью столом, уставленным стаканами, тарелками и чашками.
— Кончай, — говорит Лук. — Не надрывай мне сердце.
И мы садимся за бюллетень, боремся с франкистской пропагандой, приветствуем вновь прибывшее подкрепление — жалкий сброд, из бывших заключенных, бывших дезертиров, а также неустойчивых, ненадежных элементов, набранный где только можно правительством, которое начинает испытывать нехватку в людях. Мы цитируем заявление президента Чехословацкой республики Бенеша. «Некоторые элементы пытаются развязать гражданскую войну…» После того как Генлейн удрал к Гитлеру, нацистская партия в Чехословакии объявлена вне закона, в восемнадцати областях введено военное положение. Нас радует, что наконец-то против гитлеровского терроризма принимаются необходимые меры. Но день выдается тревожный, в небе над нашими головами то и дело схватываются наши и их самолеты. А непрекращающаяся дуэль между нашей и их артиллерией, во время которой наши орудия пытаются нащупать их батареи, а их батареи пытаются нащупать наши, приводит к тому, что обе батареи находят наш автопарк. Когда снаряды начинают падать поблизости, мы каждые десять минут вскакиваем, бросаем пишущую машинку и ротатор и бежим в недостроенные блиндажи. (В результате страницы путаются местами.) Лук сидит на подножке комиссариатского грузовика, я валяюсь на матрасе. Заслышав свист снаряда, мы мчимся во весь опор к террасе пониже нашей, прячемся под ней; когда мы возвращаемся, оказывается, что матрас в клочья изодран шрапнелью, в дверце грузовика зияют три дыры, шины пропороты и бензобак течет.
— Должно быть, судьба нас хранит для великих свершений, — говорит Лук; мы обсуждаем, почему на передовой мы тряслись куда меньше, чем здесь. — Я тебя чуть не облобызал, когда ты меня взял к себе, — говорит Лук. — А теперь я, пожалуй, не прочь вернуться обратно. Там безопаснее.
Зато кормят в автопарке на славу, готовят они из тех же продуктов, но всего на тридцать едоков, и вдобавок готовкой занимается человек, которого не кривя душой можно назвать поваром.
После ужина я возвращаюсь в бригаду, батальоны все еще полнятся слухами о нашем отзыве, который, по общему мнению, должен вот-вот произойти. Испанцы неизменно встречают нас вопросом: «Ну как, скоро домой?», нам приходится поелику возможно убедительнее уверять их, что это не так. Гордон рассказывает, что решение отозвать интербригадовцев принято, однако в свойственной ему рассудительной манере добавляет:
— Я чувствую, что роспуск Интербригад — серьезная ошибка, грозящая ухудшить международное положение.
— Почему? — говорю я. — Нас ведь трудно считать серьезной боевой силой.
— Товарищ, ты говоришь, как derrotista[178], — упрекает меня Гордон. — Я знаю, что мы уже не боевая сила, но, если толково заняться репатриацией, как следует наладить дело с отпусками, набором и всем прочим, мы могли бы себя реабилитировать и по-прежнему играть большую роль как в Испании, так и в международных делах.
— Пусть правительство этим занимается, тебе-то что?
— Так-то оно так, — говорит Гордон, — однако если правительство принимает мерь: к нашему роспуску, значит, оно считает, что отзывом интербригадовцев добьется большего, чем их реабилитацией. Ведь испанские газеты постоянно старались преуменьшить нашу роль в этой войне, хотя правительство и признает наши заслуги. Не станешь же ты отрицать, что во время операции Эбро как в наступлении, так и в обороне мы удерживали позиции там, где отступали другие части?
— И не подумаю.
— Тогда в чем же дело? — говорит Гордон с таким видом, словно что-то мне доказал.
