Шатров задумался:
— По-моему, неплохой командир. С огоньком. Главное, во всем у него инициатива чувствуется. Заставил всех офицеров автодело изучать, радио. И ведь полковник видит это. Даже иногда тихонько подхваливает. Но... Тут как-то я по итогам боевой подготовки докладную для командира дивизии готовил. И, конечно, Мельникова выделил. Так знаете, сколько грома было? Перечеркнул и переписал все по-своему.
— Как то есть? Результаты занизил, что ли?
— Нет, результаты не занизил. А что было о Мельникове, — убрал. Вообще полковник ведет линию довольно странную: Иногда он заставляет людей ходить к Мельникову, перенимать у него опыт. А чтобы в докладной или в приказе отметить — ни-ни. Слышать даже об этом не желает.
Они помолчали. Хозяин снова взялся за чайник.
— Еще по стаканчику, Валентин Федорович?
— Можно, — согласился Шатров. Он всыпал в стакан сахара, медленно помешал ложкой, отпил: немного; потом, сказал: — Раньше вроде не было у нас такой нервозности. С осени началась. Как на стрельбах первый батальон провалился, так и пошла карусель.
Григоренко прищурился, положил на стол локти:
— Значит, вы считаете, Валентин Федорович, что эта самая, как вы сказали, карусель завертелась только с осени?
— По-моему, так. Раньше спокойно было. А может, я не замечал всего?
— Вот это вы правильно сказали, — оживился вдруг Григоренко. — Именно не замечали, уважаемый Валентин Федорович. Мне по этому поводу эпизодик один вспомнился. Довольно забавный. Расскажу, если не возражаете?.. Был я как-то на охоте. Ходил, ходил. Подстрелить ничего не удалось, а устал здорово. И вот...
Шатров спросил улыбаясь:
— Охотничий рассказ?
— Как хотите, так и называйте, только дослушайте. И вот, значит, присел я возле маленького озерца. Утро тихое, ясное. Вода в озерце будто спит: никакого колыхания, и силуэты деревьев отражаются в ней, как в новом зеркале. Спустился я пониже, уперся руками в затравевший зыбкий берег и с удовольствием напился. Тем временем солнце уже вровень с деревьями встало. И вдруг один его лучик попал в озерцо... — Григоренко вытянул вперед руки, словно озерцо было совсем рядом, на столе, и продолжал: — Попал, значит, этот лучик в воду, и сделалась она в том самом месте прозрачной до самого дна. Смотрю я и глазам не верю. Чего только нет в этой тихой воде: пиявки, лягушки, головастики, паучки какие-то. А ведь я пил и ничего не видел. Эх и муторно мне сделалось. — Он поморщился, помолчал, потом тяжело вздохнул: — Вот как бывает...
Шатров потер пальцами лоб, сказал протяжно:
— Бывает. Значит, лучик помог?..
— Представьте, что так.
— Выходит, сказочка-то философская, к разговору нашему.
— Охотничья, — пошутил Григоренко, довольный тем, что достиг цели. — А теперь подольем горячего чайку.
Снова наступило молчание.
Облокотившись на стол, офицеры слушали вой ветра. Снежные вихри с такой силой бились в оконные стекла, что, казалось, вот-вот проломят их и ворвутся в комнату.
— Похоже, усиливается, — заметил Григоренко. Шатров промолчал. В голове его зрела какая-то новая мысль.
— Петр Сергеевич, — сказал он вдруг таким тоном, будто заново начинал беседу. — А в политотделе не толковали? Ведь вам верят.
Григоренко недовольно поморщился, отчего кончики усов, его смешно зашевелились. Он в упор посмотрел на собеседника:
— Жаловаться, что ли?
Шатров неловко повел плечом.
— Зачем жаловаться? Можно иначе...
— А как иначе? Заговор устроить? Нет, жаловаться не будем. Заговор устраивать против командира тоже не наша задача. Видите ли, Валентин Федорович. Жогин волнует меня очень. И неприятностей у меня с ним было немало. И все же... — Он сделал паузу, неторопливо потер пальцами густо наморщенный лоб. — И все же я хочу верить, что поймет он наконец свои ошибки. Ну посудите сами. Человек он опытный, всю жизнь посвятил армии, трудностей не боится. А нервозность и нетерпимость — это, по-моему, наносное, вроде ила. Счистить бы этот ил, свежей водой обмыть.
— Не знаю, удастся ли, — усомнился Шатров. — Человек он не такой. Самоуверенности много.
Григоренко снова посмотрел в лицо собеседника.
— Вы же член бюро партийной организации, Валентин Федорович, и вдруг пасуете.
— А что сделает бюро? Обсуждать командира не можем.
— Партия все может. Только разумно подходить к делу надо, не горячась. А что касается Мельникова, поддержать его надо. Человек он думающий, смелый, чувствует время, обстановку. И то, что вы забеспокоились о нем, это очень хорошо.
В дверь заглянула хозяйка, спросила:
— Еще чайку подогреть?
— Нет, нет, мне уже пора идти, — сказал Шатров и поднялся со стула. — Спасибо за все, Галина Дмитриевна.
— За что же спасибо? Пирожки почти все целы. Да разве можно вас одних оставлять? Вот уж мужчины!
— Не волнуйтесь, Галина Дмитриевна. В другой раз доем, — пошутил Шатров и стал одеваться.
После его ухода Галина Дмитриевна подсела поближе к мужу, посмотрела на него ласковыми темными глазами, заговорила, как всегда, спокойно, с лукавинкой:
— Тоже побеседовать с тобой хочу. Можно?
