— Понимаю, — ответил Мельников и больше ничего не успел сказать. Подъехал командир дивизии. Он спокойно вышел из машины. Выслушав рапорт Жогина, спросил:
— Что, полковник, потеряли батальон? В самый ответственный момент кулак разжали. Как же теперь драться-то будем?
— Подтянем, товарищ генерал.
— Когда?
— Надеюсь, через час.
— Не знаю, как это вам удастся. — Павлов снял фуражку и вытер ладонью пот со лба. — Подполковник Соболь еще за тридевять земель. Ожидать его с открытым флангом — дело невеселое. Ну, а что касается вашего батальона, — он повернулся к Мельникову, — я доволен. В современных условиях так и надо наступать: мобильно, стремительно. Главное, не давать передышки «противнику».
Мельников повеселел, но в разговор не вступил. Неудобно было говорить о собственных делах, да еще после упреков полковника. А Павлов продолжал хвалить:
— Что хорошо, то хорошо. Один водитель устал — другой в запасе, другой устал — третий имеется. Правильно. А вот у Соболя не то. — Комдив поморщился и покачал головой. — Там старинка-матушка верховодит.
«Это факт, — подумал Мельников, жадно ловя каждое слово генерала. — Я-то знаю, где корни этой старинки».
Павлов пристально посмотрел на комбата и вдруг спросил:
— А теперь что думаете? «Противник»-то силы накапливает. К утру может ударить. Ждать будем?
— Ждать нельзя, товарищ генерал. — Мельников повернулся к высоте, вершина которой еще плавилась в огне заката. — Брать надо ночью. Если не возьмем, засесть можем.
— Верное решение, — сказал Павлов. — А я думал, вы отдыха запросите.
Григоренко ехал в одной машине с Соболем. Усталый, серый от пыли, он смотрел на багряную полоску неба и досадовал, что день уже угасает, а приказ командира полка «догнать первый батальон» не выполнен.
Более трех часов прошло с того момента, как замполит встретил отставшие колонны. За это время он сделал все возможное: разъяснил людям опасность создавшегося положения, добился, чтобы во всех ротах агитаторы провели беседы об ответственности за выполнение задачи, выпустили боевые листки, перед каждым водителем бронетранспортера написали:
«Напрягай силы, не снижай скорость».
Теперь, покачиваясь в машине, он думал, нельзя ли перед наступлением ночи еще чем-нибудь ободрить водителей? Ведь впереди еще столько трудностей.
Мысли его прервал настойчивый писк рации. Соболь натянул на голову шлемофон, послушал и вдруг заволновался:
— Ну вот, новость. Командир полка грозит отстранить меня от должности. А за что?
Он отбросил сгоряча карту и минуты две сидел в глубокой задумчивости. Потом повернул к Григоренко свое длинное красное лицо, сказал со злостью:
— Видите, что получается. Мельников сломал боевой порядок, а другие за него отвечать должны.
— Но ведь отстали-то вы, а не Мельников, — заметил Григоренко.
— Чепуха, — махнул рукой Соболь. — Мы движемся, как позволяет местность.
— А Мельников, по-вашему, на крыльях летит?
И тут, как нарочно, впереди, в низине, завязли сразу два бронетранспортера. Заметив их, Соболь на ходу приоткрыл дверцу и резко вытянул руку.
— Вон, полюбуйтесь, товарищ подполковник. На таких дорогах поневоле отстанешь.
Подъехав ближе, он выскочил из кабины, крикнул что-то сидевшим на бронетранспортерах людям и прямо в обмундировании метнулся в воду. Увлеченные примером комбата, солдаты мгновенно спрыгнули со своих мест и уперлись руками в борта.
Бронетранспортер, стоявший на самой середине лимана, подался вперед и, словно низкий тупоносый катер, поплыл к берегу.
Зато другую машину сдвинуть с места не удавалось. Долго ходил вокруг нее разгоряченный Соболь. Он ругал водителя и солдат, сам упирался плечом в забрызганную желтой водой броню.
Тем временем Григоренко связался по радио с начальником штаба и сообщил ему, что нужна помощь. Вскоре к лиману подошел артиллерийский тягач.
Соболь вышел на берег мокрый, с грязным лицом, но все еще охваченный какой-то буйной решимостью. Казалось, будь он сейчас в настоящем бою, бросился бы не только в воду, а под любой огонь противника.
Григоренко глядел на Соболя с удивлением. Не замечал он раньше таких порывов в его характере.
— Но лезть в воду все же не стоило, — сказал он после небольшого раздумья и многозначительно покрутил кончик уса. Комбат вскинул голову.
— Почему не стоило?
— Один тягач все бы сделал.
— Тягач?.. — Соболь осекся и, чтобы скрыть неловкость, крикнул водителю: — Поехали!
Часом позже, когда темнота уже затопила все холмы и балки, стерла дороги, из головы колонны сообщили: водитель бронетранспортера ефрейтор Шульгин помог товарищу провести машину по очень опасному месту. Соболь записал фамилию ефрейтора в блокнот.
— А может, следует отметить приказом? — подсказал Григоренко.
— Зачем? — удивился комбат. — Был бы факт веский…
Григоренко задумался. Поступок ефрейтора, конечно, не героический. В другой обстановке, пожалуй, и командир роты не сообщил бы о нем комбату. Все это верно. Однако сейчас, когда усталые водители напрягали последние силы, инициатива ефрейтора Шульгина приобретала иной характер.
