(«Секретно»)
Пятое Управление КГБ СССР.
Отдел по борьбе с идеологическими диверсиями.
Выдержки из протоколов, проведенных экспертом по делу № 257-05-81(ЦК).
«— Почему вы связываете смерть Начесова с его поездкой в Афганистан?
— Потому что Начесов вернулся оттуда месяц назад и, как мне показалось, совсем другим человеком.
— Что вы подразумеваете под словом „другой“?
— Ну, он какой-то другой стал, я иначе не знаю, как объяснить.
— Вы упорно указываете на таинственность и загадочность его смерти. Почему?
— Посудите сами. Его соседка постоянно слышала какие-то разговоры, шуршание, разные другие звуки, но когда заходила к Начесову, он всегда оказывался один. А она женщина серьезная, врать не будет, — я ее словам доверяю. Перед его смертью она видела, как Начесов пытался соорудить какую-то конструкцию и что-то чертил все время на бумаге.
— Где эта конструкция, где бумаги?
— Не знаю, наверное, их Начесов спалил в печке, чтобы никто больше не увидел, чем он занимается. Это я вам как коллега безопасник безопаснику говорю — кто-то обработал его там, в Афганистане, на испытаниях. Не надо было его туда пускать. Он всегда идейно слабым был. Что, у нас на оружейном, других мастеров нет что ли?..»
08.05.1981 г. Из допроса свидетеля А. К. Куржакова.
Следственная группа № 11. Ижевск.
«— Расскажите о том, что конкретно вы увидели в квартире Ищенко?
— Крови много. Мне дурно стало. Мой водитель вызвал милицию. Позже сказали, он покончил с собой. Это верно?
— Да.
— Понятно. Будут еще вопросы? Я, знаете ли, тороплюсь на совещание.
— Простите, но я действительно должен…
— Понятно! Давайте по-быстрому! Пять минут!
— Вы не замечали, может, Ищенко нездоровилось в последнее время, или он был болен и нуждался в помощи?
— Как же. Бог шельму метит. Он если и болен был, то болезнь эта была психического характера. Он же пил не переставая. Как с цепи сорвался. Его, дурака, назначили ответственным по связям с Народно-демократической партией Афганистана, а он на это дело большой прибор положил, всю работу нам завалил, теперь разгребай…»
11.05.1981 г. Из допроса свидетеля (вместо фамилии — прочерк).
Следственная группа № 2. Москва.
— Если я произнесу: Афганистан. Какие-нибудь у вас возникнут ассоциации, кроме того, что сейчас там исполняют свой долг наши воины-интернационалисты?
— Афганистан? Ну, ведь Воронков вроде бы там, строил то ли завод, то ли электростанцию.
— А о каких-нибудь животных он говорил? Может быть, он привозил оттуда каких-нибудь зверьков? Или о них разговоры заводил?
— Нет, такого не скажу. Он только будто что-то слышал постоянно вокруг, чего другие не слышали. Это было.
— Как это?
— Ну вот, озирался постоянно. И кидался в последнее время на всех.
— За кем-нибудь из его соседей, знакомых, с кем он постоянно контактировал, что-нибудь подобное наблюдалось?
— Нет. Хотя… Сосед Воронкова… Но у того белая горячка по обыкновению. Вот тот что-то про крыс каких-то говорил.
— А где он сейчас, сосед, о котором вы говорите?
— А вы знаете — умер. Неделю назад. Да. Аккурат на третий день после смерти Воронкова.
16.05.1981 г. Из допроса свидетеля Н. С. Дугова.
Следственная группа № 4. Горький.
«— То есть у него, как вы выражаетесь, перед самой смертью „шифер сорвало“?
— А то! Человек боится в тоннель спускаться! А для метростроевца это кирдык. Это как летчик, которому летать страшно.
— И чем он это оправдывал?
— Каких-то афганских пчел упоминал, что, мол, вылететь могут из темноты быстрее пули, а если так, то он в собаку превратится! Ну не бред? Вообще-то, жалко его. Хороший мужик был, не пьющий, что странно. А как башню снесло, начал какую-то хрень лепить. Про ракеты, подземные установки, даже оборонщикам рацпредложение собирался направить. А какое рацпредложение, у него же три класса образования, да банный коридор. Мы хотели его в отпуск отправить, да не успели. У него, кстати, сын в Афганистане ранен был, а здесь в госпитале помер. Может, на этом фоне у старика и повредилась психика…»
20.05.1981 г. Из допроса свидетеля А. А. Хугаева.
Следственная группа № 9. Новосибирск.
