Арга прошёл мимо шатра, чей полог был полуопущен, и не удержался, заглянул внутрь. В него, смеясь, кинули яблоком — он поймал и откусил. Внутри были Мирай, Эльтай и Тинкай, которые то ли занимались любовью, то ли сплетничали. Во всяком случае, Арга сомневался, что можно одновременно трахаться и хихикать так, как хихикали они.
— Арга! Что за встреча!
Арга обернулся, доедая яблоко.
Навстречу ему шёл Эрлиак, который был изрядно навеселе. Глаза его блестели, венок на голове сидел косо и один из ножных браслетов куда–то пропал.
— Неужели ты одинок? — спросил священник. — В эту прекрасную ночь.
Арга поразмыслил. Пьяный Эрлиак был ещё хитрее трезвого и мог поймать его на неосторожном слове.
— Думаю, многие желали бы твоего общества, — продолжал тот.
— Я сам не знаю, чего хочу, — признался Арга. — Потому люди и не зовут меня к себе.
Эрлиак окинул его взглядом и сощурился.
— Мыслями ты не здесь, — согласился он. — Всё думаешь о делах? Не дай Цании стать твоей госпожой. Совладать с Элевирсой будет ещё сложнее.
— Эй, — сказал Арга. — Давай ты будешь просить разрешения, прежде чем читать в моём сердце?
Эрлиак рассмеялся и взял его под руку.
— Я лишь исполняю свои обязанности. Не думай, что ты один такой, Арга. Многие сейчас затерялись в грёзах о будущем. А я брожу повсюду и напоминаю, что настоящее прекрасно и полно радости.
Арга внезапно обнаружил, что Эрлиак уверенно ведёт его куда–то, а он следует за священником, точно взнузданный коневолк. Это не слишком ему понравилось. Но тотчас он обнаружил, что ведут его к столам с угощением и ряду винных бочек, и он с охотой покорился. Эрлиак налил вина в чашу с длинной ручкой, бросил щепотку пряностей и протянул чашу к маленькому факелу у стола.
— Что же, — сказал он, — позволишь ещё почитать в твоём сердце? Обещаю, что не стану поучать. Только расскажу кое–что интересное.
— Загадками ты говорить умеешь.
Эрлиак улыбнулся. Арга бросил в рот кусочек чего–то, томлёного в меду с молоком.
— Два человека волнуют тебя, — сказал Эрлиак, — но волнуют твой разум, а не твою плоть. Потому ты и бродишь потерянный, чуждый празднику.
— Вот как?
— Лесстириан и Маррен, — Эрлиак кивнул своим мыслям. — Таковы маги! Рождены на погибель и смущение остальным. А всё потому, что силы магии сродни силам Предначальной Жизни. Они завораживают и притягивают. Те, кто наделены этими силами, стоят наособицу, даже если они светлы духом, близки нам и дороги, как Лакенай.
— Как Лакенай, — эхом повторил Арга.
Он не столько соглашался с Эрлиаком, сколько слушал журчание его речи. Эрлиак подал ему чашу. Подогретое вино ударило в голову. Наконец Арга ощутил пряную плоть празднества: не как далёкую чарующую красоту, но как горячее тело, прильнувшее к его телу. Стало жарко и захотелось раздеться.
— Это искушение, — продолжал Эрлиак чуть тише, — смотреть на мага как на господина. Оно преследует людей, ибо каждый из нас жаждет жизни. От этого произошло много зла и произойдёт ещё. Но Фадарай благословила нас своей любовью. В сиянии её славы её народ причащается Предначальной Жизни. Вернись к весне, Арга. Отдайся Пресветлой.
И руки Эрлиака обвили его шею. Голова склонилась Арге на плечо. Арга хотел осторожно отстранить его, но подступил тонкий и сладкий травяной запах, аромат благовоний, с которыми Эрлиак заплетал свои косы. Арга запустил пальцы в его волосы. Отставил чашу. Прижал Эрлиака к себе крепче. В объятиях тот был куда мягче и уступчивей, чем в речах. Он откинул голову и принял поцелуй Арги, приникая к нему, лаская его затылок. Меньше всего Арга ожидал этого соприкосновения, но оттого оно лишь сильнее дразнило его и влекло. Чуть отстранившись, Арга в задумчивости коснулся пальцами татуировок на висках Эрлиака. Тот закрыл глаза.
Была безмолвная речь, которой все весенние владели в совершенстве. Простая как стук сердца, она знала немногие вещи и могла показаться скудной. Но в иные часы она сама приходила, заменяя слова. В эти часы она становилась легче и ярче, ясней и отчётливее привычной речи. У праздничного стола Арга целовал Эрлиака, держа его голову в ладонях. Вскоре он уже знал, на что Эрлиак согласен, а чего не хочет, как порадовать его и где явить своеволие; знал, чего ожидать, когда торопиться, а когда медлить. Невесеннему такое знание могло показаться скучным. Весенние ценили сладость предвкушения.
