Люди Зимнего дворца полностью

Вместе с тем, говоря о «Евпатории в легких», следует иметь в виду, что по негативному сценарию военные действия развивались только в Крыму и связаны они были с осадой единственного города. Ведь все попытки англичан и их союзников достичь успехов на Кавказском фронте, на Белом море, у берегов Камчатки (вот уж где было позорное поражение англичан. – И. 3.) и на Балтике либо закончились ничем, либо с треском провалились. В начале 1855 г. стало ясно, что даже после взятия Севастополя возможность дальнейшего движения вглубь России англичан и французов была весьма проблематичной. Поэтому, на наш взгляд, не следует преувеличивать значение поражения под Евпаторией. Вряд ли такой человек, как Николай Павлович, офицер и искренне православный человек, от известия о поражении в локальной стычке немедленно бы потянулся к яду. Он прекрасно помнил, как его старший брат Александр I стоически перенес захват и сожжение Москвы. И что такое сдача Севастополя по сравнению со сдачей Москвы?

В заключение можно констатировать, что при всей пестроте авторитетных и подчас взаимоисключающих версий, настала пора отказаться от версии самоубийства Николая I. Судя по всему, это была смерть в результате развития простудного заболевания, переросшего в воспаление легких, осложнившегося соматическими причинами, порожденными военными неудачами России в Крыму. Рассматривая версию о соматических причинах, приведших к смерти царя, необходимо учитывать отношение православия к самоубийству как одному из самых тяжких грехов перед Богом. И в этом контексте по-особому звучит фраза царя, сказанная в ходе предсмертной беседы со своим духовником В. Б. Бажановым, о вере: «Я не богослов; верую по-мужицки»[796]. Поэтому представляется маловероятным, чтобы этот твердый человек, офицер, христианин принял яд.

Но надо признать, что в феврале 1855 г. известия о неудачах в Крыму психологически надломили императора. О психологическом надломе императора Николая I свидетельствует письмо М. Мандта, написанное им жене во Франкфурт-на-Одере, через несколько дней после смерти Николая Павловича: «В Гатчине Государь стал неузнаваем, душевное страдание сломило его, прежде чем физическое. Если бы вы его видели при получении каждой плохой вести! Он бывал совершенно подавлен, из глаз катились слезы, и часто он слишком обнаруживал Мюнстеру[797] овладевавшее им отчаяние… Известие об Евпатории положительно убило его; до этого времени у меня была надежда, мне казалось, что крепкое сложение его преодолеет. Но тут ему был нанесен последний удар, „сколько жизней пожертвовано даром!“. Следующие слова и мысль постоянно возвращались к нему: „Бедные мои солдаты!“. Много способствовали и неосторожности относительно здоровья: например, были собраны в манеже рекруты; погода была холодная, в манеже сыро, а у Государя подагра и грипп. Я хотел запретить ему ехать туда; я требовал в качестве доктора, умолял как слуга, как человек, но ничего не действовало: „Как! Эти люди идут на смерть за меня, а я не пойду хоть увидеть их, сказать им хоть слово ободрения! Мой долг поехать туда, и я поеду, чтобы со мной ни случилось!“»[798].

Вместе с тем, с врачебной точки зрения, угнетенное состояние императора нельзя толковать в пользу версии о суициде. Такие психические реакции постоянно наблюдаются при заболеваниях, сопровождающихся общей интоксикацией, например при вирусных инфекциях, в том числе гриппе, осложнившемся воспалением легких[799].

Принято считать, что Мандт немедленно покинул Россию в феврале 1855 г., после смерти Николая I. Однако это не соответствует действительности. Как следует из архивных документов, Мандт получил заграничный паспорт только 30 июня 1855 г. Поводом для отъезда за границу стало желание Мандта посетить «на несколько времени Германию, Австрию и Италию». Его поездка предпринималась с личного разрешения вдовствующей императрицы Александры Федоровны, и Мандту не только выдали заграничный паспорт, но и предоставили дорожный экипаж из Конюшенного ведомства[800].