Вскоре вернулись к знакомому селищу, по-прежнему пустому и заброшенному. Но теперь нашли посреди него, у кострища, связки сушёной рыбы и вяленого мяса и трёх освежёванных оленей. А кроме того — бурдюки с кислым, буроватым напитком, от которого бежала по жилам удивительная сила и прояснялось в глазах.
Инги тоже попробовал. Все пробовали вволю, отбросив осторожность. Чего бояться тем, кто обратил в бегство войско колдунов? Разве не с нами молодой патьвашка, взявший в плен исполина, на какого и глянуть страшно? Только сторожа, скрипя зубами от зависти, грызли холодное мясо и вглядывались в серый сумрак вокруг. Пил наравне со всеми и старик, так что Инги и сам опорожнил чашу, потянулся за второй — и тут увидел, как смотрит на него старик. Смотрит, ожидая, — жадно, пытливо.
— Почему смотришь? — выговорил Инги, спотыкаясь языком о зубы.
И тут на него накатило. Будто настежь распахнулась похороненная под детской памятью, под чепухой и мелкими обидами, огромная дверь в настоящую память, в необъятный подвал, где бродила веками, дожидаясь часа, мощная брага, и вот кувалда грянула в дно, вышибла обветшалые доски, и мёд хлынул наружу, не потеряв за века ни капли силы.
В сумраке вокруг вставали люди. Инги видел их наяву: огромные, русые, черноволосые, высокие и могучие женщины и мужчины, одетые в шкуры и грубые кожи, в грубую холстину, в тонкие, блестящие шелка, в железо кольчуг, в золочёную чешую, искрящуюся под солнцем, с мечами, копьями, топорами в руках, с молотом кузнеца и жертвенными ножами, с горнами, факелами и чашами, полными пенного мёда. Инги узнавал эти лица, узнавал судьбы и запахи, чуял резкий запах крови из мужских ран и тягучую, терпкую влагу женского плодородия, слышал крики младенцев и вздохи последней, точащей силы хвори, видел дикое солнце неведомой земли, засыпанной песком, видел иссиня-серые льды, встающие исполинской стеной. А среди них огромной глыбой высился старик, и лицо его отливало золотистой бронзой.
— Видишь ли ты теперь своё наследство, внук Хийси? — спросил он, и голос его звенел. — Видишь ли ты прошлое своей крови?
— Уйди, — прошептал Инги, — сгинь, расточись! Я не хочу, не могу!
— Этого ты хотел! — Безжалостный голос звенел колоколом. — Ты пришёл за памятью своих предков, за тем, что видели и слышали они за века своей жизни. Прими же дар своей крови!
— Нет! — закричал Инги и, выхватив меч, кинулся на старика.
Но остановился в полушаге, будто уткнувшись в невидимую стену. Старик не шелохнулся, не поднял руки, чтобы защититься, просто стоял и смотрел. Инги, дрожа, выронил меч, обернулся и опрометью кинулся в темноту.
Вернулся утром, когда солнце уже встало над лесом, позолотив края облаков. Сторож окликнул его и замолк в изумлении, разинув рот, — чёрные волосы молодого колдуна стали белее лебяжьего пуха.
Старик сидел на большом камне у самого берега и смотрел на воду, золотящуюся под утренним солнцем.
— Доброго утра, старейший, — выговорил Инги хрипло, садясь рядом. — Я не таю на тебя зла за то, что ты сделал со мной. Я кричал и плакал как младенец, но большей радости не знал никогда. Скажи: что это? Я обезумел? Чем ты опоил меня?
— Доброго утра, — отозвался тот, усмехнувшись. — Я всего лишь помог тебе вспомнить. Напиток этот для всех, кроме тебя, — безобидный дурман. Травяной сок да отвар грибов, подбродивший на солнце. Ты сам знаешь, каков он и из чего. Ну-ка, вспомни!
— Да, я помню! — сказал Инги удивлённо. — Я столько всего помню… словно во мне сотня, нет, тысяча людей сразу… все их радости и весь ужас… это безумие, настоящее безумие. Старейший, неужели и в твоей голове такое?
— Суматоха уляжется. Ты привыкнешь, и мёртвые в твоём рассудке перестанут мешать живому. Это как много-много табличек с рунами, сложенных в подвале. Когда нужно, спускаешься и находишь. Когда нет — они мирно лежат себе и не тревожат твои мысли. Но ты всё время знаешь, что они есть.
— Я же помню всякое их горе как своё… как же это? У меня умирали сыновья и рождались. Я помню женщин… я помню тебя грудным младенцем, старейший! Как же что? Что это?
Старик рассмеялся:
— Это и есть то самое, что люди далёких земель на юге зовут бессмертием, правнук мой и брат.
Инги долго молчал, шевеля губами, — будто забыл, как выговариваются слова, или не мог с ними совладать, уложить на язык. Наконец прошептал хрипло:
— Так, значит, вы… значит, мы и есть боги?
Старик рассмеялся снова:
— Нет, всего лишь люди. Скажу тебе больше — за всю мою долгую жизнь я никогда не видел и не знал богов. Только людей. Хороших и плохих, иногда настоящих чудовищ — но всего лишь людей.
— Но как же, старейший! Они… они привели меня сюда! Я видел их лица в метели и снах! Я и сейчас их вижу, они — в моей памяти. Лица из живой бронзы, немыслимо древние. Я не вижу их рождений и смертей, они попросту есть и были всегда!
