— Когда вы одеваетесь, ваше платье служит вам своего рода знаменем на весь день, — пояснил Фрэнк. — Вы делитесь с людьми собственным мнением о себе. Мы все так делаем. Вы войдете в здание суда в одежде с надписями? «Собственность Алькатраса», к примеру?
Женщина улыбнулась и снова взглянула на него.
— И вот вы оделись как мужлан из рабочего класса, — сказала она. — Я верно рассуждаю?
— Я одет как человек, только что вышедший из тюрьмы, — ответил Фрэнк. — Сшибу пару долларов, оденусь немножко иначе. Как парень, который собрался на вечеринку.
Когда Фрэнк заговорил о «паре долларов», женщина перестала улыбаться. В ее голосе сквозили покорность судьбе и тревога за него.
— Вы собираетесь обратно, Фрэнк?
Он сделал вид, будто не понимает.
— Куда это обратно? К преступным деяниям?
— К глупым преступным деяниям. — Она сделала ударение на слове «глупые». — А стало быть, и к тюремным нарам. Вы умный человек, Фрэнк, и знаете это сами. Вы обмотаны резинкой, и второй ее конец привязан к нарам.
— Я кое-чему научился. — Фрэнк постарался придать своему голосу самоуверенные нотки, будто истинный знаток. — И меня не так-то просто будет найти.
— Да уж конечно, — молвила женщина.
Фрэнк не думал, что ему придется вести такой разговор с кем-либо, кроме самого себя, и уж наверняка не ожидал, что его собеседницей будет хорошенькая женщина-правовед в кондиционированном салоне «сааба», мчащегося по шоссе со скоростью шестьдесят миль в час.
— Что значит «глупые преступления»? — спросил он.
— Мелочевка, — ответила женщина. — Кражи со взломом. Проникать в дома и красть встроенные сейфы, Боже мой!
— А что? — ощетинился Фрэнк. — В стенных сейфах хранятся ценности, они-то мне и нужны.
— Какие такие ценности? — сердито спросила она. — Что вы имеете в виду, говоря о ценностях? — Должно быть, Мэри-Энн — очень хороший правовед. Она продолжала: — Триста, четыреста долларов? Украшения? Сколько вам даст за них скупщик краденого? Десять процентов?
— Иногда и больше, — буркнул Фрэнк.
— Этого хватит на неделю. Если повезет, то на месяц. А потом надо опять идти на дело и рисковать. Каждый раз. Не важно, сколько раз вам удастся избежать ареста: когда вас поймают, это будет не в счет. А поскольку все против вас, рано или поздно вы непременно попадетесь. Это — единственно возможное завершение цикла.
— Ладно, стало быть, я исправлюсь. — Фрэнку уже надоел этот разговор, и он уставился в окно, за которым проносились сельские красоты: деревья, фермы, опять деревья.
Но женщина не унималась.
— Вы не исправитесь, Фрэнк, — возразила она. — Вы такой, какой есть, и сами это знаете.
— Рецидивист, — проговорил он так, словно это была шутка.
— Но вы можете уйти в отпуск, — предложила женщина. — Отпуск и «завязка» — не одно и то же. Завязав, вы будете вынуждены искать работу, жилье…
— Дохлый номер.
— Знаю. Об этом я и говорю, Фрэнк. Если вы вломитесь в дом и унесете пять тысяч, вам нет нужды опять идти на дело следующей же ночью.
— Никакой нужды.
— Вот именно. Вы отходите от дел, пусть и ненадолго, а потом, когда деньги кончаются, снова беретесь за работу.
Фрэнк засмеялся, представив себе, как он то и дело поспешно «берется за работу», и сказал:
— Да, похоже, вы говорите обо мне.
— Но если бы вы совершили всего одно преступление, — продолжала женщина, — и получили миллионов пять, вам больше не было бы нужды выходить из отпуска.
На сей раз Фрэнк засмеялся от удивления.
— Пять миллионов? И где же лежит такая кубышка?
— Не спрашивайте меня, Фрэнк, — полушутя-полусерьезно отвечала женщина. — Я вам не уголовница и не подстрекаю вас к преступлению. Я говорю лишь, что вы определенно вернетесь в тюрьму, если и впредь станете преступать закон за пять тысяч долларов.
Он понимал, что происходит. Это был испытанный прием всех законников; они норовили внушить вам, будто у вас есть выбор, но потом выяснялось, что первый путь плох, а второй вам и вовсе заказан. А посему в конце концов вы делаете именно то, чего хотят законники. Иными словами, ничего не делаете.
— Стало быть, вместо того чтобы красть по пять штук, я должен сидеть дома и мечтать о краже пяти миллионов, правильно? И не ходить на дело, пока не подвернется такой крупняк.
— Вы неисправимы, Фрэнк, — сказала женщина, — и сами это знаете. Значит, вам лучше всего отойти от дел.
— С пятью миллионами в кубышке.
— Или с другим наваром.
Они въехали в Омаху около семи вечера. Вздымавшийся ввысь среди пустыни город напоминал груду детских игрушек в песочнице; багряное солнце еще висело на западе, но дети уже отправились по домам обедать. Когда сельское шоссе превратилось в городскую улицу, зажглись фонари — хилые и тусклые по сравнению с розовым светом солнца.
