Но мне кажется, что я мог и без нее, без ее признания понять все. Еще накануне, когда медленно падал пух. Людмила бесшумно встала, плавно пошла вниз. От ее длинного платья на лестнице остался ступенчатый след. В вырезе платья видны были ее загорелые лопатки, и светлые волосы виделись не целиком, а лишь местами, там, где на них дрожали солнечные блики. Приостановившись, она обернулась на мгновение, и я успел заметить след улыбки на ее лице. Вдоль тополей пошла впереди меня, и, внезапно сорвавшись с ее руки, серебряная капля медленно упала в припорошенную пухом траву.
Какая-то деталь все время ускользала от меня, что-то настолько очевидное, настолько ясное, что я только своей болезнью — слабостью, головной болью и тошнотой — могу объяснить свою тупость. Вот так однажды на Юге, от нечего делать, меня занесло на лекцию о гипнозе с последующим сеансом над несколькими добровольцами. Во всем этом не было ничего особенного, ни особенно впечатляющего. Невыразительный субъект, косноязычно читавший лекцию, а потом усыплявший энтузиастов, среди которых наверняка была добрая половина симулянтов, не открыл мне ничего нового. Все это я знал так или иначе — кое-что читал, о другом слышал, третье видел и прежде — но среди прочего я вновь столкнулся с одним забытым мной феноменом. Гипнотизер приказал одному из подопытных, находившихся в этот момент под внушением, забыть после пробуждения, где находится выход с эстрады. И действительно, когда он разбудил этого человека, тот стал беспомощно тыкаться во все стороны, пытаясь найти ступеньки. Он подходил к краю эстрады, оглядывался, делал несколько неуверенных шагов, вправо, влево, но каждый раз, не дойдя до ступенек, возвращался — любопытное было зрелище. И вот у меня такое ощущение, как будто я загипнотизирован, как будто я все уже знаю, но знаю другой стороной сознания и поэтому не могу найти выход.
Именно тогда, накануне, в саду, в моем заброшенном элизее, когда где-то далеко застрекотал движок и сейчас же заглох, и от этого стало еще тише там, в саду... Или это было кладбище, а может быть, это было чуть позже, когда я метался на ее голос в ломких зарослях густой и высокой травы, или, может быть, еще позже, ночью. Она легла мне на грудь и стала вглядываться в мои глаза.
— Ты все еще любишь ее? — спросила она.
Я сдержался, чтобы не вздрогнуть, но моя неподвижность еще больше выдавала меня.
— О чем ты? — отчужденным голосом сказал я.
— О той женщине в голубом берете? Ты любишь ее?
Я не ответил.
— Любишь? — спросила она безнадежно.
Я молчал.
Она опустила голову и прижалась щекой к моей щеке. Я услышал что-то вроде тихого смеха, но это был не смех — это было дыхание, просто дыхание, смешанное с дрожью.
