— Для того, чтоб он понял, что это была не война. Для этого я хотела, чтобы он сам написал даму и рыцаря и меч, чтобы ложь заменилась легендой.
— Но берет, — сказал я, — ведь этот берет был голубым.
— Да, — сказала она, — я специально надела его. Я хотела, чтобы он увидел голубой берет и излечился от этого...
— Наваждения, — сказал я. — Это называется наваждением. Я сам бы хотел от него излечиться.
— Он излечился, — сказала она, — но все уже знали, что он сумасшедший.
— А дальше? — спросил я.
— Дальше ты знаешь.
— И тогда тебе понадобились доказательства, — сказал я.
— Да, и именно ты мог их достать. Но это было совсем не в твоих интересах.
— Теперь, — сказал я. — Теперь я сделаю это.
— Что изменилось? — спросила Людмила.
— Теперь, — сказал я. — Теперь, после того, как я отправил тебя по воде...
Утром, когда солнце покрывает светлыми пятнами узкие тротуары уходящей вниз улочки и дрожит на распущенных волосах хрупкой блондинки, она выходит из-под двухскатного навеса маленького почти сплошь заросшего диким виноградом коттеджа, не закрыв за собой одностворчатую, многофиленчатую дверь, чтобы посмотреть вслед уходящему по утрамбованной дорожке высокому, светлому в светло-сером костюме шатену, и когда он, дойдя до калитки, обернется, махнуть ему на прощанье рукой или поправить голубой берет или просто коснуться волос.
Прокофьева не было, когда я вернулся в пансионат. Зигфрид широкой улыбкой встретил меня и, выдавая мне ключ, сообщил, что моего друга и соседа уже нет в отеле — вероятно, отправился по делам. Не стал задумываться над этим, поскольку у меня были свои дела на заводе, а поднялся к себе в номер. Постель Прокофьева была убрана, и графин на столе снова был наполнен до самой пробки. Налил половину стакана, выпил — вода была еще холодной и приятной на вкус. Разделся, бросил рубашку в плетеную пластмассовую корзину в ванной. Подумал, что надо будет спросить у шатенки, где у них прачечная. Подумал, что здесь ее может и не быть. Черт с ней. Побрился, принял холодный душ. Почувствовал себя бодрым и готовым к делам. Тогда запер номер, спустился и сдал ключ скучающему амбалу. Вышел.
Директор бодрый и свежий, как большинство гальтских жителей младше пятидесяти, хохотал и веселился, разговаривая с кем-то по телефону. Не отрываясь, он кивнул мне, улыбнулся, зажмурился, видимо, для того, чтобы выразить мне свое одобрение, и свободной рукой указал на стул. Я положил конверт с хрупкой блондинкой на стол и сел.
Судя по его фамильярному тону он разговаривал с каким-то приятелем — со мной он был хоть и приветлив, но несколько скован, что, вероятно, объяснялось моим положением и характером заказа.
— Ну-ну, — сказал он в трубку, — конечно, буду иметь в виду. Даже не представляешь, как ты во время мне позвонил, — помолчал. — А вот мы и проверим. Прямо сейчас. Пойду к девочкам в цех. О'кей, — опять помолчал. — Что, пулька? Охотно. Ну, до вечера. Гуд бай.
Положил трубку, радостно улыбнулся мне.
— Вы очень оперативны.
Приподнял пакет, взвесил его на руке.
— О-о! Сейчас отнесу это девочкам. Посидите?
— Я хотел бы еще раз перелистать бумаги: есть некоторые сомнения.
— Конечно, — сказал директор, — вот они.
Он похлопал рукой по прозрачной папке на верхней полке открытого сейфа. Собственно, ничего больше в сейфе и не было кроме нескольких стянутых аптечными резинками пачек: заштампованные в фольгу и пластик белые таблетки. Директор вынул из конверта плитки (все это выглядело вполне обычным поощрением), сунул их в карман пиджака и вышел.
Я подошел к двери, немного приоткрыл ее. Директор удалялся направо по коридору, свернул на лестницу. Я закрыл дверь, вынул из сейфа папку. Там было всего шесть страниц, одна из них составленное мной письмо-заказ. Я откинул крышку ксерокса, вложил письмо, закрыл крышку. Машина загудела, и из щели медленно выполз первый лист. Подложил его под лежащую на столе пачку и взял следующий. На все ушла пара минут. Тогда отделил ксерокопии от машинописных листов, сложил пополам. Взял со стола освободившийся конверт, вложил их в него. Спрятал конверт во внутренний карман пиджака.
Некоторое время стоял, пялясь на открытый сейф. Ничего не было там кроме стянутых резинками упаковок. Взял одну, прочитал надпись ANALGIN. Взял вторую — там то же самое. Подумал, для чего держать в сейфе столько самого ходового и вовсе не дефицитного лекарства. Когда попытался вытащить из пачки одну упаковку, лопнула резинка. Щелкнул в досаде языком. Подумал, что нехорошо будет, если директор обратит на это внимание. Спрятал эту пачку между другими, а одну упаковку положил в нагрудный карман, за носовой платок. Потом сел и сделал вид, что читаю документацию. Когда пришел директор, я уже курил, откинувшись на спинку кресла — нельзя же так долго читать какие-то шесть бумажек.
— Что вас беспокоит? — спросил директор.
— Да нет, — сказал я. — А не может возникнуть вопросов по поводу того, что название «Секрет» не упомянуто нигде кроме письма?
— Ну, учитывая заказчика... Нет, не думаю.
— Тогда вопросов больше нет, — сказал я.
