Мы проехали несколько поворотов по ровным улицам Шастова — в этом городе не было таких крутых подъемов и спусков, как в Гальте — и остановились у вокзала. Я засунул две десятки между портретом Сталина и стеклом, кивнул парню и побежал на перрон как раз к подошедшему из Гальта зеленому поезду.
Проводник неохотно откинул стальную площадку, чтобы я смог подняться по ступенькам в вагон. Видимо так близко от Гальта он никого не ожидал. Оказалось, что шустрый мужик уже успел пристроить на мое место, расплывающегося от жира восточного купца, заполнившего собой, своими картонными ящиками и одуряющим запахом фруктов почти все пространство купе. Двое старичков (он и она) робко жались на нижней полке и не смели пошевелиться. Проводник пытался подселить меня к шестерым однополым лилипутам из мюзик-холла, которых (вероятно, за ту же цену) он понуждал потесниться, но, увидев мое удостоверение, он понял, что я не расположен вести с ним переговоры. Мандариновому магнату вместе со своими пахучими ящиками пришлось переселиться куда-то в другое купе, и пока я, глядя на проносящиеся за окном пестрые склоны, курил в коридоре, мои вновь обретенные соседи, успели переодеться и разложить свои вещи. Седая, снова ставшая крупной и строгой старая женщина с уже неспособным ее защитить, хрупким и слабеньким спутником жизни, скорее, ребенком. Этот чистенький, промытый в каждой морщинке старичок в голубоватой маечке и с пластиковой, дырчатой шляпой на петушиной головке, встал и представился:
— Полковник Цветочкин Вячеслав Александрович. Летчик-истребитель. Дважды Герой Советского Союза.
Я с удовольствием пожал его мужественную руку.
За опущенной рамой окна далеко по краю равнины дрожал и плавился горизонт, чуть ближе темнели кое-где редкие островки лесозащитных полос среди пологих, прорытых желтыми оврагами склонов, сбегающих к пыльной проселочной дороге, вьющейся вдоль нашего пути. Жизнь за окном нашего поезда больше не была дискретной. Кольцо Мёбиуса разомкнулось — оно превратилось в ковровую дорожку с мокрыми следами веника, темно-красную с двойными, как рельсы, белыми полосками ближе к краям, выцветшую и истертую до белесоватой нитяной основы, уходящую далеко в обе стороны, — но я уже выбрал свою. Я пошел туда, где из приоткрытой двери купе негромко звучала исполняемая двумя старческим голосами песня, и остановился у окна, напротив. Мои соседи выпили по рюмочке «коньячку» на посошок и теперь тихонько напевали:
Они пели эту песню на два голоса, точнее, исполнив вторым голосом весь куплет, потом еще повторяли отдельно две последние строчки первым.
И снова высоко и печально старички повторили:
Да, конечно, теперь я его узнал, даже если это был и не он. Я подумал, что, может быть, это был тот самый летчик, который когда-то (тоже в поезде) угостил меня плиткой шоколада. А может быть, это был не он, но какая разница? Сейчас мне очень хотелось спеть эту песню вместе с ними, но я подумал, что это было бы кощунством.
Я взобрался на верхнюю полку и стал смотреть за окно, где остатки гор уже окончательно сменила бескрайняя вращающаяся степь. Я возвращался в Ленинград. Мой мертвец остался там, где я его похоронил.
