— С детства, — сказал он потом. — С ее детства. Но почему я должен вам верить? — спросил он.
— Эту женщину зовут Людмила, — сказал я. — И из-за нее я пришел сюда. Мне нужно ее найти.
— Я не знаю, как ее найти, — сказал Иверцев. — Она уехала, и у меня нет ее нового адреса.
— Вы видели ее, — сказал я. — Вы писали ее портрет.
Иверцев подумал, двумя пальцами взялся за уголки рта, соединил их на середине губы. Покачал головой.
— Да, — сказал он. — Видел. Она приходила. Ее муж хотел купить тот самый портрет...
— Кто? — я не сразу понял, что он сказал.
— Людмила, — сказал Иверцев. — Людмила и ее муж.
Я сунул руки в карманы пиджака, сжал кулаки.
— Почему? — спросил я.
— Что «почему»?
— Нет, я хотел спросить, зачем?
— Я же говорю, он хотел купить портрет, но он уже был продан. Ларину.
Иверцев чего-то ждал или мне так показалось.
— Я почему-то думал, что вы писали этот портрет в саду, — сказал я.
— В саду? Нет, я писал его здесь.
— Здесь.
Откуда-то издалека донесся шум трамваев. Портрет жены художника был совершенно не похож. Был полдень и солнце стояло в зените. Прозвучали и замерли в глубине коридора шаги. Где-то на кухне гремели кастрюли. Кто-то пустил воду в ванной и кто-то кричал за дверью в глухой телефон. Солнце стояло в зените, но все картины на стене были видны так отчетливо, как будто в комнате не было воздуха. Я с удивлением увидел голубую вену на виске художника, а под левой бровью у него был маленький шрам и на желтых залысинах редкий, черный пушок, — и, клянусь, я сунул руки в карманы моего пиджака и сейчас же вынул их.
Тихий шорох раздался откуда то слева. Я повернул туда голову. Женщина вышла из соседней комнаты и стала в дверях. Зеленая портьера качнулась над ее головой.
Я подумал, не нужно ли мне здесь что-нибудь еще. Нет, кажется, больше не о чем было спрашивать.
— Тогда я пойду, — сказал я.
— Да, — сказал Иверцев.
Длинным коридором он проводил меня до дверей.
Было невыносимо ярко вокруг и, стоя над толпой на деревянном помосте, я был ничем не защищен. Из полукруглого окошечка плавным движением сухая в кольцах рука вынесла квадратик тонкой бумаги, не чувствуя пальцами, я принял его и спрятал в нагрудный карман. Слетел по трем деревянным ступенькам на тугой, эластичный асфальт. Слева угрожающе надвинулись боксерские перчатки и черная физиономия Мохамеда Али. Выдвинув челюсть, я отпрыгнул назад и стал в стойку. Шаг вперед. Розовая мордочка акселератки задрожала в неслышном смехе — и перчатки заходили на ее огромных титьках. Я зверски подмигнул ей и прошел мимо.
В полупустом вагоне трамвая сонный голос объявил кинотеатр «Великан». Я тяжело соскочил с подножки и вытаращился на рекламный щит. Я не сразу разглядел загорелое лицо элегантного супермена. Сначала изумрудная муха переползла через грязно-белую полоску и, задержавшись на серой губе, стала чистить задние лапки, потом я увидел энергичную загогулину на бежевом лице и прищуренный глаз, детектив приподнимал вороненым стволом револьвера светлое поле фетровой шляпы и улыбался жестокой улыбкой.
Я отвернулся от щита и, с трудом перебравшись через две колеи трамвайных рельсов, вышел к обширному пустырю. Это было место, изображавшее сквер, и я подумал, что оно вполне в духе тех акварелей, которые я видел у Ларина. Два огромных брандмауэра — каждый в квартал — прямым углом ограничивали пустырь. Под этими стенами совсем маленькими казались запыленные деревца, посаженные по периметру, а голубенький павильончик в углу, устроенный из пластика и стекла, выглядел как на сцене. Справа от него, вдоль стены, стояли два пластиковых ларька — в ансамбль. На нескольких лавочках посреди сквера почти никого не было — кому охота париться на пустыре в такую жару.
Я остановился и вытащил из-за носового платка смятый клочок бумаги, пожал плечами. Взглянул, сунул листок назад и пошел к пивному ларьку. Направо сверкала раскаленным булыжником и уходила вперед за дома неширокая улица. На этой улице жил Тетерин — во всяком случае, этот адрес мне написали в справочном бюро, — и сейчас я думал над тем, зачем, собственно, мне все это надо. Коротенькое и, может быть, не случайное замечание Иверцева — должно было бы остановить меня.
«В принципе, этим делом должен заниматься ее муж, — думал я. — Это его дело. Его семейное дело, — думал я. — В конце концов, дама уже была замужем, когда все это случилось. Но забавные все-таки существа женщины, — я усмехнулся. — Как это она умудрилась все проделать у меня на глазах? На рогах у джина», — я погладил себя по макушке и расхохотался, и стоявший передо мной пожилой недомерок в пластиковой под соломку шляпе обернулся и посмотрел на меня с осуждением.
