— Но вы же лечите их, — возразил я, как раз желая его уколоть. — Или это просто эксперименты? Так сказать, эмпирическое постижение натуры.
— Я далеко не всех лечу, — несколько смутившись, ответил доктор. — Если отклонение от так называемой нормы лишь меняет угол зрения, оно в принципе не является болезнью. Может быть, у субъекта гипертрофированная интуиция, как, например, у пятилетнего вундеркинда, который, никогда не слышав об алгебре, решает сложнейшие алгебраические задачи, или своя собственная система оценок, благодаря которой он отбирает не те предметы и явления, которые важны для большинства. Таковы художники — у них эта болезнь называется талантом. Слава Богу, никому не пришло в голову лечить Достоевского.
— Чаадаева — пришло, — сказал я. — Если не лечить, то, во всяком случае, объявить сумасшедшим. Впрочем, — я засмеялся, — польза от философии не выяснена, а вред от нее очевиден.[2]
Доктор засмеялся вместе со мной.
— Ну а если человек сам обращается ко мне за помощью, — спросил потом доктор, — как вы думаете, не отбиваю ли я хлеб у философов?
— Не лицемерьте, доктор, — сказал я, — вы же лечите не только тех, кто обращается к вам за помощью.
— Не только, — согласился доктор. — Людей в бессознательном, бредовом состоянии, таких, которые сами уже не могут за себя отвечать. И потом, бывают социально опасные больные.
— Как вы определяете степень социальной опасности? — поинтересовался я. — Если, например, опасные взгляды на историю или, опять же, философию?..
— А вот это уже, скорей, по вашей части, — усмехнувшись, ответил доктор и, должен сказать, попал не в бровь, а в глаз.
«Все-таки как люди любят перекладывать ответственность друг на друга», — подумал я, но не мог бы точно сказать, к кому это относится.
Меня, правда, не очень занимали эти проблемы, да и сам разговор достаточно банален, если брать его вне контекста наших отношений начальника и подчиненного, вообще — нашего знакомства. Строго говоря, доктор мог лишь номинально считаться моим начальником — на самом деле я, будучи юристом, просто числился, так сказать, был приписан к его учреждению, выполняя обязанности средние между обязанностями консультанта и администратора, так как в его связях с другими учреждениями время от времени там и там возникали юридические и бюрократические сложности. Работа не занимала у меня много времени и не доставляла особенных хлопот и при ненормированном (чаще свободном, чем насыщенном) оплачивалась по самой высокой ставке. К тому же она давала мне еще ряд привилегий, не предусмотренных трудовым законодательством. Эту синекуру устроил мне Прокофьев, после того как я, уйдя по ряду обстоятельств с должности старшего следователя прокуратуры в одном из небольших городишек области, около года «отбывал повинность» в качестве начальника отдела, состоявшего из одного меня, в одной уж совсем ничего не стоящей шарашке.
Этот доктор, полный и безраздельный хозяин в своей клинике, которая была одновременно чем-то вроде научно-исследовательского института, был, по-видимому, довольно широким специалистом: во всяком случае, знаю, что он был хорошим гипнотизером, если это слово применимо к врачу, и имел покровителем такое министерство, которое обеспечивало его любым новейшим оборудованием и дефицитными заграничными препаратами по первому требованию. В общем-то, не удивительно было, что к нему довольно часто обращались за консультациями люди очень значительные или имеющие рекомендации от таких значительных лиц. Однажды какой-то неизвестный человек позвонил ему по телефону и, отрекомендовавшись от больного учителя этого доктора, попросил у него консультации по поводу своего сумасшедшего сына, художника, и уже сам этот разговор произвел на доктора странное впечатление. Звонивший пытался прямо тут же подробно описывать странности своего отпрыска, задавал нелепые вопросы, требовал немедленного заочного диагноза и просил назначить курс домашнего лечения. Когда доктор сказал ему, что не может заочно ставить диагноз, ни даже предположить что-нибудь о болезни, он снова пустился в пространные объяснения того, что на его взгляд было симптомами, уверяя, что его сын будет травмирован обследованием. Впрочем, я, кажется, слышал часть этого телефонного разговора, ту часть, которую составляли реплики доктора.
— Пожалуйста, дождитесь меня. Никого не вызывайте, — сказал тогда доктор своему адресанту. — Я немедленно выезжаю.
Я не знаю, что заставило тогда доктора самому отправиться к неизвестному пациенту, но позже он недоумевал, когда, приехав по указанному адресу, он обнаружил там гараж какого-то предприятия. Время доктора было дорого, однако он сам вызвался приехать к звонившему ему человеку, потому что, рассказывая доктору о симптомах своего сына, неизвестный абсолютно точно, вплоть до мельчайших деталей описал доктору его собственный эксперимент, поставленный на одном из пациентов. Я спросил доктора, являются ли эти эксперименты его постоянной практикой и не запрещено ли это законом?
