Я не мог бы оформить свою мысль словами, так же, впрочем, как и теперь, но свои чувства помню отчетливо, как будто я только что все это видел. И это неправда, что я был оскорблен, скорее, сладко оскорблен, но и не так. Однако отчего я не хотел этого знать. Я боялся, что речь там идет именно о том, что мы видим, и тогда все получится банально и пошло. Если окажется, что текст соответствует содержанию, тайна исчезнет, но и явное при этом будет неправдой. Все равно, в любом случае это было неправдой. Вернее, что-то было на самом деле, было очевидное, что без оговорок можно было принять за документ: например, этот сделанный на улице кадр, но там не было подписи. Кадр, где она остановилась, чтобы махнуть на прощанье рукой или поправить голубой берет, или просто коснуться волос. Но и в этом случае все было правдой, так же, как и темное пятно недалеко от ее головы — видимо, фотографический брак, — оно размывало контур окна на стене находящегося за ее спиной дома. Правдой было и ее появление на площади, у старинного вокзала, когда с умиротворенно-спокойным, отрешенным от возбужденной толпы лицом, так что казалось, ничто не могло коснуться ее, под восхищенные, но разбивающиеся о пустоту, не достигающие ее взгляды мужчин... Мог ли ее коснуться, например, мой взгляд? Вот эти кадры были несомненной правдой. Все это было правдой, но остальное, что происходило на широкой, специального назначения тахте... Я не мог поверить в это, я не поверил бы в это, даже если бы она описала это словами, даже если бы она проделала это при всех, тысячу раз подряд — я не поверил бы. Ну и что ж, что она это, казалось бы, делала? Здесь, на широкой, специального назначения тахте, тело этого мужчины все равно не могло коснуться ее — оно разбивалось о невидимую оболочку вокруг нее, не достигало ее так же, как и взгляды тех мужчин у вокзала. И его рука, сжимавшая живую, наполненную, готовую брызнуть из-под пальцев грудь, что казалось мне еще более откровенным, еще более близким телесно, еще более достоверным, чем его примитивное проникновение в нее — это тоже не касалось ее, не касалось ее тела. И тут снова возникал вопрос: могу ли я коснуться ее? Могу ли я войти в нее? Могу ли я сжать рукой ее голую грудь, ощутить эту ускользающую плоть? И тогда я ясно понимал, что не могу, что даже если бы она была рядом, даже если бы мы оказались на этой специального, именно этого назначения тахте — и тогда она была бы физически недостижимой для меня. Вернее, все это было бы, но и тогда это было бы неправдой, я не мог бы понять, не мог бы познать ее — позже я в этом убедился. Тогда ко мне приходило понимание, что все, что происходило у нее с этим мужчиной, правда. Может быть, оно было неправдой там, где оно происходило, но здесь, на покрытых глянцем черно-белых и от этого особенно достоверных снимках — но дело даже не в достоверности, — после того, как это было подтверждено моими и прокофьевскими глазами, — все это правда. Тогда униженный, потерпевший поражение, я закрывал глаза.
Вот в такой момент я и срезал первый угол с одного из снимков. Я сидел на берегу ручья; сухие, прошлогодние заросли высокой травы заслоняли меня со стороны дома, прозрачные дымы коптилен и дворовых печей поднимались над Нахаловкой; ножницы я принес с собой.
Эта борьба продолжалась несколько недель. Иногда я забывал о женщине, иногда просто не решался срезать очередной угол или виток, причем моя нерешительность распространялась и на мужчину, вернее, на ту близость, которая между ними совершалась, и каждый раз, когда очередной виток спирали уносило медленно текущим ручьем, я подолгу смотрел на сократившуюся фотокарточку, пытаясь понять, пытаясь доказать себе, что их близость от этого уменьшилась. Шаг за шагом я завоевывал эту блондинку и раз за разом, глядя на постепенно убывающего мужчину (сначала были срезаны волосы, потом плечи и часть ног — оставались только живот и бедра, охваченные ногами вознесшейся над ним блондинки), я пытался осознать ее, проникнуть в нее, дать ей имя, но каждый раз снова и снова убеждался, что мне ее не достичь. Тело обезглавленного мужчины не заменялось моим телом и тело женщины не принадлежало мне. Поверженный, я скрипел зубами от ярости и бессилия и чуть не плакал.
Тогда, покончив с мужчиной, я принялся за тело женщины, поскольку и само по себе оно было отдано моему постороннему взгляду, то есть его можно было бы считать посторонним, не зная о существующей между нами связи — она, например, не знала, а ведь именно она не должна была показывать свое тело посторонним, сохраняя его для меня. Таким образом я был и посторонним, и единственным, кто им не был. Этого протворечия я до сих пор не могу разрешить. Вот почему мне так часто хочется быть посторонним в своей собственной любви. И ты можешь не прощать меня, Людмила, но таков уж я есть.
