Никогда я не видел такого бледного и такого страшного лица.
Людмила перевернула страницу, и ее брови мучительно сошлись на переносице. Она воткнула сигарету в покрытое глянцем лицо.
Возможно, она приняла это за мой ответ, и, в принципе, это могло бы быть ответом, если бы это сделал я или Прокофьев. Потому что вполне возможно, что была именно та женщина, и, возможно, что только о ней и шел разговор. Но она приняла это за насмешку, за издевательский ответ, косвенный ответ, предваривший ее вопрос.
На самом деле это было не так, это была случайность, Людмила, чистая случайность, которая произошла из-за того, что я встретил одну блондинку, так некстати появившуюся в этом деле. Я познакомился с ней, когда по совету доктора стал выходить, чтобы ускорить свое выздоровление. Вот во время одной из прогулок я и встретил ее. Мне уже тогда показалось, что я встречал ее и прежде, но где — я не мог вспомнить. Сейчас на каждом шагу встречаешь блондинку, чтобы тут же забыть ее. И я забыл ее в тот же вечер, сразу же после того, как потерял. (Я ее потерял.) Позже, как раз в связи с художниками, я случайно нашел ее. Она была любопытная особа и очень романтична: оказывается, она участвовала в празднике Алых Парусов, изображая там Ассоль — она очень гордилась тем, что выбрали именно ее. И хотя это не имеет отношения к делу, я как-нибудь расскажу тебе об этом, но главное то, что ошибка произошла из-за нее. Я потом много смеялся по этому поводу.
Ей пришлось связаться со мной: ей, собственно, ничего другого и не оставалось. А мне, по совести говоря, она уже была не нужна — я уже и так знал все, что она знала сама. Она сразу же выложила мне все о киднэппинге: по-видимому, у нее не было никаких сомнений на мой счет. Естественно, в отличие от тебя она не знала подоплеки этого дела. В противном случае мои действия могли бы показаться ей двусмысленными — они и мне самому иногда кажутся двусмысленными. Действительно, если бы кто-нибудь спросил меня, в чем здесь дело, я бы затруднился ответить. Вот и ты все никак не могла решить, на чьей я стороне. Я на стороне закона, Людмила, — я, по-моему, сразу это сказал, но тебя это не удовлетворило. Ты сказала, что в этом деле трудно определить состав преступления. Не найти — определить. Во всяком случае, так я тебя понял. Однако мне кажется, что это из области морали, а я юрист, просто юрист, даже не законодатель, который в своем законотворчестве может руководствоваться государственной необходимостью или моральными принципами, но я — подчеркиваю это — полагаюсь на существующие законы — каковы бы они ни были, их достаточно, чтобы предотвратить или покарать преступление. Впрочем, это вообще сказала не ты — это как-то сказал сказал мне Прокофьев, когда мы учились на юридическом факультете, и сказанное отнюдь не относилось к морали. Просто нас тогда интересовали новые веянья в законодательстве, и разговор шел о концептуальной и функциональной юриспруденциях. Прокофьев был тогда сторонником функционального правоведения, поскольку в тот момент ему казалось, что оно имеет перспективы. Я мыслил более реалистично. Я говорил ему, что советское правотворчество может быть только спонтанным, поскольку исходит из поставленной задачи — какой уж тут разговор о морали. Но мы вовсе не собирались заниматься наукой — справедливость казалась нам важнее науки о справедливости, и никто из нас не хотел быть законодателем — мы хотели быть блюстителями Закона.
«Я хочу быть прокурором», — сказал мне тогда Прокофьев. Он не знал тогда, что уже опоздал. Я тоже еще не знал этого, но почему-то подумал, что ему лучше быть адвокатом.
«Я хочу быть свидетелем», — сказал Прокофьев, но свидетелями мы с самого детства хотели быть оба. Об одной роли мы тогда все-таки забыли, но мы к ней еще вернемся.
