Это был самый омерзительный сон, какой только можно представить. Страшный, как месть анархиста. Противный, как плененный падальщик. Отчетливый, как только отчеканенная монета. Пронзительный, как крик насаженной на клинок женщины, и злой, как цепной «баскервиль».
Омерзительный сон… повторяющийся из ночи в ночь.
Кастрюля супа на столе.
Ее вид заставлял кричать и просыпаться в холодном поту, тяжело дышать, глядя в равнодушную тьму, трясущимися руками переворачивать мокрую от слез подушку и долго лежать без сна.
Кастрюля супа на столе.
Очень простая кастрюля тусклого серого металла. Весьма приличной вместимости. Большая кастрюля с крышкой. Немного помятая, с двумя царапинами, но крепкая, не прохудившаяся.
Она стоит на столе, сбитом из плохо обработанных досок, на грубом, самодельном столе, какой можно увидеть в пещере, ставшей убежищем. Или в землянке. Или в подвале. Кастрюля не подходит убежищу, несмотря на вмятину и царапины, она явно дорогая, ее место — на превосходно оборудованной кухне загородного дома, но все изменилось, и теперь она на грубом столе. Справа от нее блестит перепачканный жирным бульоном половник. А рядом с половником — нож. Большой кухонный нож, лезвие которого покрыто засохшей кровью.
И кухонный топорик. Тоже испачканный.
Пахнет мясным супом. Пахнет до одури вкусно. Настолько вкусно, что начинает тошнить.
От голода.
И от взгляда на перепачканный в крови нож.
Но запах супа сводит его с ума…
Он голоден. Он страшно голоден, и потому подходит к столу. Он знает, что ни в коем случае нельзя открывать крышку и заглядывать в кастрюлю. И еще он знает, с первой секунды проклятого сна знает, что обязательно заглянет.
Поднимет крышку.
И увидит то, что заставляет его кричать и просыпаться. Увидит то, из-за чего у него, лютого и беспощадного, льются слезы. Увидит то, из-за чего он каждое утро хочет себя убить.
— Лихо ты их отбрил, — вполголоса одобрил Порох, когда они вновь оказались в тамбуре. Туман по обыкновению задержался подышать — в последнее время его кашель усилился, и здоровяк затеял разговор. — Вообще непонятно, как эти чистоплюи выжили в Зандре. Ошибка, мать ее! Как вы себя чувствуете после нее…
— Нормальным людям претят убийства, и этим они отличаются от людоедов, — тихо ответил Берецкий. — Некоторые до сих пор путают убийство с приведением в исполнение приговора.
— Угу…
— А когда я ошибаюсь…
— А ты просто ошибаешься.
— Именно. — Ликтор глубоко вздохнул и следующую фразу произнес не отрывая от лица маску, поэтому получилось глухо: — В душе Самойловы знают, что без нас их съедят, причем в буквальном смысле. В душе они оправдывают совершаемые нами убийства, и это их тоже раздражает.
— Их все раздражает.
— Да, — подтвердил Туман. — Такие люди.
— Я не спрашивал.
— Знаю.
Мужчины рассмеялись, а затем Берецкий, легко, как бы в продолжение смеха, поинтересовался:
— Ты когда-нибудь ошибался?
И услышал в ответ честное:
— Разумеется.
Порох не собирался скрывать очевидное.
— И?
— Бухал и шел дальше. — Здоровяк слегка развел руками. — А что еще делать?
— Я редко пью, — вздохнул Туман, опуская маску на грудь.
— Как же ты расслабляешься?
— Убиваю людоедов. — Воспаленные глаза впились в темные Пороха подобно двум красным клинкам.
