Пожилой джентльмен очень почтенной наружности рассказывает своему попутчику замечательный эпизод из своей жизни, необыкновенное происшествие зимой в поезде между Сент-Луисом и Чикаго. Русский перевод 1889 (без указания переводчика).
Посетив Сент-Луис, я возвращался на запад; мы только что пересели на другой поезд в Индиане, как на одной из станций вошел в вагон пожилой джентльмен лет пятидесяти, очень почтенной наружности, и занял место рядом со мной. Как водится, мы сейчас же познакомились. Целый час мы протолковали с ним о том, о сем; я нашел его чрезвычайно умным и интересным собеседником. Узнав, что я из Вашингтона, он стал расспрашивать меня про общественные дела, про конгресс, и я вскоре убедился, что он близко знаком с политической жизнью столицы, и далее изучил до мелочей привычки и характеры сенаторов и представителей палат. На следующей станции двое каких-то людей остановились, разговаривая у окна нашего вагона, и один из них проговорил между прочим:
— Ну, Гаррис, голубчик, если ты это для меня сделаешь, я весь век тебе буду благодарен!
Глаза моего спутника радостно заблистали. Очевидно, эти слова пробудили в нем какое-то приятное воспоминание. Но скоро лицо его омрачилось, глаза задумчиво уставились в даль.
— Позвольте мне рассказать вам одно происшествие, замечательный эпизод из моей жизни. Слушайте внимательно и обещайте не перебивать меня.
Я, конечно, обещал, и он рассказал мне следующее странное приключение; говорил он с воодушевлением, порою с оттенком грусти, но вообще речь его была проникнута торжественной серьезностью.
19-го декабря 18.. года, я выехал из Сент-Луиса на железно-дорожном поезде в Чикаго. Нас было всего 24 пассажира, исключительно мужчины. Все мы были в отличном расположении духа и тотчас же между нами завязались приятные знакомства. Путешествие обещало быть очень веселым; никто из нас конечно и не подозревал тех ужасов, которые нам суждено было пережить.
В 11 часов вечера начал валить снег. Миновав небольшое селение Вельден, мы вступили в необъятную, безлюдную пустыню прерий, которые тянутся далеко, далеко по направлению к Поселениям Юбилея. Ветер, не встречая по пути никаких препятствий, ни домов, ни деревьев, ни даже скал, свирепо бушевал по обнаженной равнине, гоня перед собою снежную метель, как волны на бурном океане. Сугробы снегу росли с невероятной быстротой и, судя по замедленному ходу поезда, можно было догадаться, что паровик с великим трудом прокладывает себе путь. По временам машина почти совсем останавливалась среди высоких заносов, которые, как могильные холмы, громоздились на пути. Разговоры затихли. Веселость уступила место тревожной задумчивости; каждого из пассажиров страшила мысль застрянут в снегу пустынных прерий в пятидесяти милях от людского жилья.
В два часа ночи я очнулся от тревожной дремоты, почувствовав, что движение поезда совершенно прекратилось. Страшная истина как молния мелькнула в моей голове: мы погребены в снегу! Раздался крик:
— Все за работу!
Пассажиры вскочили и бросились вон. Среди этой ненастной ночи, в потемках, приуныло завывающей метели, все сердца трепетали, сознавая, что теперь каждая потерянная минута может принести нам погибель. Лопаты, руки, доска, всё, что только могло служить для расчистки пути, было пущено в ход. Мрачная это была картина, доложу вам: небольшая кучка людей боролась со снежными заносами, наполовину утопая в густом мраке, наполовину освещенная резким светом локомотивного рефлектора.
Не прошло и часу, как мы ясно убедились в бесполезности наших усилий. Метель постепенно заносила путь, по мере того как мы его расчищали. К довершению беды, — мы узнали, что в последнем отчаянном натиске машины на сугробы сломался стержень у передаточного колеса. Если б даже путь был свободен и тогда мы оказались бы в беспомощном положении. Измученные, обескураженные, грустные, мы вернулись в вагон и, столпившись у печки, серьезно принялись обсуждать наше положение. Провизии у нас не было с собой — в этом-то и заключалось наше главное несчастие. Замерзнуть мы не могли — в тендере был хороший запас дров. Это наше единственное утешение. Кондуктор утверждал, что всякая попытка идти пешком в снежную метель за пятьдесят миль окончилась бы смертью. Итак, мы не могли послать за помощью, да если б и могли, никто бы не в состоянии был идти к нам на выручку. Следовательно, надо покориться и ждать терпеливо — спасения или голодной смерти! Самые смелые из нас похолодели от ужаса, услыхав такой приговор.
Через час беседа совсем смолкла: на дворе необузданно бушевала буря и пронзительно свистал ветер; лампы потускнели; большинство несчастных уныло прикорнули в уголках вагона, стараясь забыть ужасную действительность и заснуть.